Дерьмо

Я подумал о матери. Я презирал ее за слабость. Как могла она позволить этому жалкому существу сотворить с ней такое? Как посмела не отбиться от него?

Мы ненавидим себя за то, что не можем быть другими, не такими, какие мы есть. За то, что не способны быть другими.

Преступный элемент никогда не расслабляется ради таких пустяков, как Рождество, и не позволяет расслабляться нам.

Ты живешь, склонив голову, и поднимаешь ее только тогда, когда служишь новым хозяевам.

Мы с Гасом ранние пташки. Не могу сказать, что мне это так сильно нравится. Если б мог, лучше бы поспал, но по ночам в голове у меня звучат голоса, да и как уснешь, когда внутри копошится мерзкая, пожирающая тебя тварь. Ночь — время приступов беспокойства. Я бы предпочел, чтобы день длился все двадцать четыре часа.

Я чувствую себя в ловушке собственной похоти.

Они знают, что сна нам надо немного, что в темноте не остается ничего другого, как только думать, думать, думать и думать.

Можешь мне поверить, Ширли. Работая в полиции, поневоле становишься знатоком человеческой натуры.

Ты не можешь без работы. Ты ненавидишь ее, но вместе с тем живешь ею, ее мелочными проблемами. Эти проблемы, эти пустяки отвлекают тебя от себя самого, и ты остаешься один на один с собой только ночью, в промежутке между выключением телевизора и нервным, судорожным погружением в неспокойный сон.

Вот уж сборище недоумков. Я думал, только мне не повезло с компанией, но всегда есть кто-то, кому еще хуже.

Будь проклято любое сообщество душ, карающее добродетель как слабость, наполняющее жизнь цинизмом и порочностью, отдающее им предпочтение перед знанием и еще большей добродетелью.

Они побеждали в схватках, когда становились плечом к плечу. Но проигрывали, борясь поодиночке. И однажды они потеряли все.

Люди знали, что на протяжении всей истории правящие классы всегда заботились только о себе: аристократы, владевшие землей, капиталисты, владевшие фабриками, которым требовался уголь, который добывали рабочие.

Ты бываешь таким жестоким. — Она качает головой. — Почему ты такой жестокий? Что это дает тебе?

— Помнишь? — Помню. Ее лицо искажается. У нас есть своя, общая история, но она не хочет это признавать.

Бывает иногда, думаешь, что хуже дня уже и быть не может. Ошибочка! Всегда может быть еще хуже.

Вообще-то не так уж мы и злимся, как хотим показать.

И, видит Бог, я вовсе не хочу, чтобы какое-то другое живое существо страдало ради спасения меня.

Мы с ним слишком разные, чтобы он считал нас равными себе.

Действовать надо по принципу: уничтожай, но не наживай врагов. Корпоративно.

Звонит телефон. Забыл отключить. Отвечать на звонок дома, значит совершать ошибку.

Самое главное даже не то, что Клелл пытался покончить с собой, а сознание того, насколько же он был несчастен, и то, что, не достигнув цели, он еще больше унизил себя. Эта боль останется навсегда, она не уйдет.

Ни хера он не понимает, и в этом его главная проблема. Думает, что до хрена знает. А что он знает? Что? Ни хуя.

Для праздника любой повод хорош.

Пообтирайся с неудачниками, и сам к ним присоединишься.