Тихий Дон

Горько и обидно, что какие-то слизняки правят страной. Безволие, слабохарактерность, неумение, нерешительность, зачастую простая подлость — вот что руководит действиями этого, с позволения сказать, «правительства».

Каждый дурак по-своему с ума сходит.

Мы слышим звуки одобренья не в сладком рокоте хвалы, а в диких криках озлобленья.

Побеждает только тот, кто твердо знает, за что он сражается, и верит в свое дело.

Мы, в сущности, пешки на шахматном поле, а пешки ведь не знают, куда пошлёт их рука игрока...

Что ж, стара, видно, стала Аксинья... станет ли женщина смолоду плакать оттого, что за сердце схватит случайное воспоминание?

Удивительно! Как только в бой, так у вас открываются старые раны.

Она меня истощает. Я опустошен физически и напоминаю голый подсолнечный стебель. Это не баба, а огонь с дымом.

Умная у тебя голова, да дураку досталась.

На чёрном фоне оттаявшей земли, всегда заманчивей и ярче белеет оставшийся кусочек снега.

— Я тебе противен после всего этого, правда? — Это было испытание. — Чему? Выдержке? — Нет, чувству.

Пишу и сам собой восторгаюсь: до чего ярко сочетались во мне все лучшие чувства лучших людей нашей эпохи. Тут вам и нежно-пылкая страсть, и «глас рассудка твердый». Винегрет добродетелей помимо остальных достоинств.

На развилках, попросту говоря, ниже мотни, безнадежно порвались брюки, репнули; как переспелый задонский арбуз. Надежда на то, что шов будет держаться, — призрачна. С таким же успехом можно сшить и арбуз.

Ямщик обернул к нему веселое лицо с беспечно вздернутым носом, который, казалось, только для того и пристроился между румяных щек, чтобы смотреться в рюмку.

Падко бабье сердце на жалость, на ласку.

В сущности, человеку надо очень немного, чтобы он был счастлив.

Молодое счастье всегда незряче...

А то ить мы, знаешь, как? Пока под сердце не кольнет — ходим и округ себя ничего не видим...

...по приметам, сваты, укравшие у невесты веник, не получат отказа.

Не лазоревым алым цветом, а собачьей бесилой, дурнопьяном придорожным цветет поздняя бабья любовь.

— Ты чего же — большевик? — Прозвище тут ни при чем... — насмешливо и протяжно ответил Лагутин. — Дело не в прозвище, а в правде. Народу правда нужна, а ее все хоронют, закапывают. Гутарют, что она давно уж покойница.

Так необычайна и явна была сумасшедшая их связь, так исступлённо горели они бесстыдным полымем, людей не совестясь и не таясь, худея и чернея в лицах на глазах у соседей, что теперь на них при встречах почему-то стыдились люди смотреть.

Жизнь заставит разобраться, и не только заставит, но и силком толкнет на какую-нибудь сторону.

В жизни не бывает так, чтобы всем равно жилось.

Я говорю об Англии с такой же завистью, с какой говорит уличный мальчишка, имеющий мать-потаскуху с проломленным носом, о приличной барыне — матери своего случайного друга-барчука.