Джулия

Марк, ты взрослый человек, не персонаж Шела Сильверстайна, созерцающий свои эмоциональные вавочки на пне дерева, которое пошло у него на строительство дачи или еще чего-то.

Это окупается, сказала она, — маскировка. Если соблюдаешь мелкие правила, можно нарушать большие.

...надежда рисует нам заманчивые картины будущих радостей, но пусть она остерегается слишком ярких красок, чтоб не было потом разочарования. Когда сердца, достойные счастья, соединяют свою судьбу, добродетель венчает их неувядающим венком из скромных, невинных цветов; и только неразумная страсть вплетает в этот венок пышную розу, шипы которой пребольно колят, когда облетают её лепестки!

О женщина, сколько тебе нужно благоразумия, если твоё сердце так слабо!

— Когда я была репортером, прикрепленным к пехоте в Афганистане — там был переводчик... Паскаль... Навигация не была его работой, но он всегда носил этот компас. Его отец вернулся целым из Вьетнама и он говорил, что это на удачу. В этом Богом забытом месте он сказал: «Ты должна поверить в судьбу. Это она свела нас вместе». Как я могла не влюбиться в такого мужчину? Однажды я поехала на передовую с боевой группой, Паскаль дал мне этот компас на удачу, но его самого той ночью захватили повстанцы. Его обезглавили. — Почему ты мне этого не рассказала? — Откровенно — ты всегда смотрела с небольшим предубеждением на мою личную жизнь. — Это не так. — Ты думаешь, вне эфира я просто ветреная тусовщица. Ты никогда не думала спросить меня почему? Почему выпивка, почему наркотики? Почему бесконечная череда мужчин? Если бы ты уделила немного внимания — ты бы поняла. Жизнь коротка и я больше не верю в судьбу. Я верю в отвлечение, я верю в работу. Я не хочу думать о Паскале, на коленях, в какой-то грязной комнате, вымаливающим жизнь. Сегодня ты это забрала. — Луис, мне так жаль... — Сколько лет мы работаем вместе? — Восемь. — Сколько раз я просила тебя не выпускать новость? — Один. — Лишь раз. Для меня шоу всегда важнее, но этот единственный раз я думала наша дружба более важна.

Когда спишь с человеком, тратишь энергию; а потом тебе хорошо и на все наплевать. Им это — поперек горла. Они хотят, чтобы энергия в тебе бурлила постоянно. Вся эта маршировка, крики, махание флагами — просто секс протухший.

— Это ты будешь давать мне уроки любви? Энтони пристально взглянул на дочь и подвинул ближе свое кресло: — Ты помнишь, что делала почти каждую ночь, когда была маленькой, — я хочу сказать, до того, как тебя одолевал сон? — Читала под одеялом при свете фонарика. — А почему ты не зажигала верхний свет в комнате? — Чтобы ты думал, что я сплю, в то время как я тайком глотала книжки… — И ты никогда не задавалась вопросом: что за волшебный у тебя фонарик? — Н-нет… а почему я должна была?.. — Погас ли твой фонарик хоть один раз за все те годы? — Нет, — озадаченно произнесла Джулия. — А ведь тебе никогда не приходилось менять в нем батарейки.

Если мужчина отвергает авансы, которые делает ему женщина, она склонна приходить к одному из двух заключений: или он гомосексуалист, или импотент.

Я подсчитала, что обручена всего сутки, но, кажется, в эти двадцать четыре часа только и начала по-настоящему жить. Подумай! Мы могли вечность мечтать друг о друге, притворяясь, будто не замечаем друг друга. Мы все так зациклены на достоинстве, что готовы жертвовать ради него счастьем.

И началось. Я выступила с речью: никто не выйдет замуж за человека, для которого главное счастье в жизни — лупить чем попало по птичкам и мячикам. Роб парировал: мегера, синий чулок. Ну, в таком духе. Любовь стремительно покатилась под откос. Пожалуй, единственной нашей общей мыслью было: «О чем, черт возьми, мы столько говорили целых четыре месяца?» Действительно, о чем?

Маркхэм В. Рейнольдс, кавалер с камелиями, наконец материализовался. Представился мне, осыпал комплиментами, пригласил на ужин — и не куда-нибудь, а в «Кларидж». Я с царственной небрежностью согласилась («Кларидж»? Да-да, слыхала про такой), а потом целых три дня страдала из-за своей прически. Хорошо, что у меня есть прелестное новое платье, я хотя бы сэкономила на страданиях, что надеть.

Господи, так хочется поваляться на диване, а надо вставать и напяливать парадное платье. Любовь любовью, но Марк — огромная нагрузка для моего гардероба.

Твои вопросы деликатны, тактичны — и очень напоминают удары дубиной по голове.

— ... Если меня заставят разлюбить тебя — вот будет настоящее предательство. Она задумалась. — Этого они не могут, — сказала она наконец. — Этого как раз и не могут. Сказать что угодно — что угодно — они тебя заставят, но поверить в это не заставят. Они не могут в тебя влезть. — Да, — ответил он уже не так безнадёжно, — да, это верно. Влезть в тебя они не могут. Если ты чувствуешь, что оставаться человеком стоит — пусть это ничего не даёт, — ты всё равно их победил.

Ты понимаешь, что прошлое начиная со вчерашнего дня фактически отменено? Если оно где и уцелело, то только в материальных предметах, никак не привязанных к словам, — вроде этой стекляшки. Ведь мы буквально ничего уже не знаем о революции и дореволюционной жизни. Документы все до единого уничтожены или подделаны, все книги исправлены, картины переписаны, статуи, улицы и здания переименованы, все даты изменены. И этот процесс не прерывается ни на день, ни на минуту. История остановилась. Нет ничего, кроме нескончаемого настоящего, где партия всегда права. Я знаю, конечно, что прошлое подделывают, но ничем не смог бы это доказать — даже когда сам совершил подделку. Как только она совершена, свидетельства исчезают. Единственное свидетельство — у меня в голове, но кто поручится, что хоть у одного ещё человека сохранилось в памяти то же самое?

— Все будет хорошо, — от того, что Джулия говорит так мягко, все становится еще хуже. — Джейс, в конце концов все будет хорошо. — Что-то мне не очень хорошо. — Это потому, что еще не конец.

— В самых плохих есть что-то хорошее. — И плохое в самых лучших из нас.

Иногда самые печальные истории можно рассказать в двух словах: я больше никогда не видела Сета Морено.

Изолированные от общества люди теряют не только желание разговаривать, но и возможность делать это.

… легче всего обманывать самых просвещенных зрителей. Их образованность заслоняет от них простоту фокуса.

– Я хотел убедиться, что смогу прожить без тебя, но, вот видишь, не удалось. – А как же Африка и твои репортажи? И что скажет Кнапп? – Какая мне польза от того, что я мечусь по свету и рассказываю правду о других, если лгу самому себе?! И зачем мне перелетать из страны в страну, если там нет женщины, которую я люблю?!

Позднее я поняла: те первые дни лишний раз доказали, что мы, люди, вечно переживаем не о том. Нас беспокоили озоновые дыры, таяние ледников, Западный Нил, свиной грипп и пчелы-убийцы. Но самое страшное приходит неожиданно. Настоящие катастрофы всегда становятся чем-то новым, невообразимым, неведомым, тем, к чему невозможно подготовиться.

Вред меньший в том — невиннее искусство Костюм сменить нам, чем мужчине — чувство.

Некоторые утверждают, что самое радостное чувство — это любовь, чистая форма блаженства. Но это не так. Самое радостное чувство — облегчение.

Почему ты не подумал, что мне пришлось научиться казаться независимой? Я тоже быстро выхожу из себя, стараюсь замкнуться в себе, и мой второй палец на ноге длиннее первого. Мои волосы живут в автономном режиме. К тому же я становлюсь сумасшедшей перед месячными. Человека любишь не за то, что он безупречен, – сказала она. – Ты любишь его вопреки тому, что эти недостатки у него есть.