Алексей Алексеевич Дидуров

Сколь выпало ран мне завидных, Сколь женщин пошло на бинты - Без счета, и первая — ты, и первая — ты...

Мы судим — а фатум карает, Мы мечем, а жребий жесток, И Запад в закате сгорает, И кровью алеет Восток.

Мне снилась жизнь, которая до СПИДа, Которая теперь уж далеко - Там девушки влюбляются открыто И отдаются дружески-легко, Там продают наркотики в аптеках, Поскольку — ну, кому они нужны! Там я еще купаюсь в чистых реках, В волнах озона, в море тишины! Там в Лужниках свиданья до рассвета, Там сам генсек целует всех взасос, Там ни минета нет, ни Интернета, Зато на все газеты твердый спрос, <...> Там всё ништяк — живи и улыбайся, Там в моде чистота и простота, Там нет еще ни Думы, ни Чубайса, А есть ещё надежда и мечта! Я в этом сне был словно невесомым, Порхал, парил, ветра былые пил, Потом проснулся бодрым и весёлым И около минуты счастлив был!

Десятого стал опадать жасмин, Соря лепестками, как хлопьями снега. Он полночью стал осыпаться, а с ним Июльские звезды посыпались с неба.

Здесь когда-то малина была, А теперь всё репей да крапива. Рядом дева жила и пила По-гусарски легко и красиво. Нынче где эта дева? Бог весть. Стал репеистей мир и крапивней. Говорят, что закон такой есть - Называется он энтропией. Я согласен с законом вполне, И объемся на рынке черешней. Может, в том испытание мне, Чтобы помнить, и всё безутешней. Топчут люди репей наяву, Забежав за крапиву по делу. Но пока я на свете живу, Вижу ясно малину и деву.

Мимо стольких меня пронесло, От таких оттащило теченьем... То, что было тогда огорченьем, Нынче видится так: повезло. Я когда-то кусал локоток, Представляя красоты и стати, До которых добраться не смог - Сорвалось, не дошло до кровати, А теперь небесам воздаю За оставленных мною в девицах, Ибо зная житуху свою, Мне такой не пристало делиться: Бестолковый я был ухажер, Негодящ на семейные нужды - То, блин, обыски, то недожор, То бездомье, то выгон со службы. Понимаю и все признаю. Но, к подкорке своей непричастен, В сновиденьях непруху свою Бессознательно делаю счастьем: Снятся радостные рандеву, После секса беседы о светлом - Всё, чего я не смог наяву, Но сейчас не жалею об этом, Ибо сам себя сделал собой В этих срывах, проскачках, обломах… Я в одном оказался не промах - Для движенья использовать боль.

«Ты извини, но мне пока нельзя», - Она сказала. Села. Закурила, Разглядывая комнату мою. «А дома-то не хватятся тебя?» - «Муж пьян и дрыхнет. И ребёнок спит...» - «Понятно. Раздевайся и ложись». - «Давно один живёшь?» — «Один — давно». - «Соседей много? — «Да. И все мои. Так ты ложишься?» — «Я предупредила». - «Ложись, я помню». — «Ладно. Отвернись». Я встал к окну и лоб упёр в стекло. Не для того, чтоб остудить его - Я был спокоен. Просто так был ближе Безмолвный город, спящий тихим сном В дешёвых бусах лампочек, в порезах Каких-то лозунгов и транспарантов, В дожде, во влажной бледности снегов, Покрывшей крыши, крыши, крыши, крыши - И всё, что между ними и под ними Со мною было. Было и прошло... А в комнате остался от меня Мой слух, впивавший шорохи белья, И вверх и вниз ползущего по телу, Дрожащее дыхание её И скрип паркета, и шажки босые, И краткий выдох старенькой тахты - Тогда разделся быстренько и я, Не оборачиваясь почему-то. Вжал кнопку в основанье ночника И влез в постель. Не глядя на неё. «Я закурю, не возражаешь?» — «Нет». - Сказал, давясь и зажигая спичку, Ругнулся про себя от серной вони И на мгновенье замер, вдруг увидев Глаза, в которых пламя, стыд и слёзы. <...> Но вот она отправила окурок На дно пустой бутылки из-под пива, Какую вместо пепельницы дал, Привстала и сказала с хрипотцой: «Мне надо выйти. Дай мне свой халат». Халатов отродясь я не имел. И дал ей кимоно для карате. Вошла. Прикрыла дверь. И прошептала: «Нет, мне ещё нельзя. Не обижайся...» Привстав на локте, я расхохотался В насупленной квартирной немоте: Передо мной стоял мальчишка-воин! Ночь сделала четырнадцатилетним Её тысячелетнее лицо.

Лист календарный, горсть монет, Сонет — мой быт стал проще, строже. А что на свете счастья нет - Так и покоя с волей тоже. <...> Смотря, как вьюжит между стен, Гоня к весне воображенье. Нет в нашей жизни перемен, Но в мире есть преображенье, И я ему сподвижник вновь: Все меньше свет в душе, как в сутках, И осторожная любовь, Что вся в уме, а не в поступках, Но потому и стоит жить - С округой составляя братство: Тужа, блажить, спеша, кружить, Преображаясь, повторяться...