Евгений Эрастов

Всё же грустно, что лето прошло, И свинцовые тучи нависли. Сколько дум ветерком нанесло!

... У каждого своя Стезя, поэзия, свой почерк и подкладка, Пусть неудачная — и горько с ней, и гадко!... Судьба-изменщица, но все-таки своя.

Никак ответить я не мог — к чему Сижу я здесь, зачем мне это пенье Кузнечиков, поскольку не пойму Ни этот мир, ни светопредставленье.

Сторона сосновая, родная Солнечному отдана лучу. Что такое время? Я не знаю. Да и знать, наверно, не хочу.

Кузнецов учил студентов думать, сопоставлять факты, учил внимательно читать и вчитываться в поэтические тексты. Я, со школьных лет знавший наизусть почти всего «Евгения Онегина», тем не менее, не заметил словечка «хоть» в следующих строчках: Быть может он для блага мира Иль ХОТЬ для славы был рожден. Понять и осознать пушкинское отношение к славе я сумел только после того, как на это короткое словечко обратил мое внимание Юрий Кузнецов.

Не просто уменье «дожди» и «приди» рифмовать, А большее нечто, что все же сильней и глубинней. Не только писать и не только бумагу марать, А чувствовать кожей, как плачут холодные ливни. Не просто уменье, а нечто похожее на Дыхание общее с лесом, рекою и лугом. Такая уж доля, такая уж чаша дана - Не выпить ее на двоих даже с преданным другом.

Из этой страны, где полгода зима, Уехать бы мне, да боюсь, что с ума Сойду без равнины, где ветер сырой Считает копейки в кармане с дырой. По первому снегу скользишь в темноту, Комок возле горла и горечь во рту, Твоя голова, словно гиря, И счастье потеряно в мире.