Волшебные облака

Я хочу тебя, и если ты уйдёшь, ничто меня не утешит, даже удовольствие от горьких слёз.

Мне осточертело играть сразу несколько ролей: медсестры, бойскаута и греховодницы.

Мы — не более чем жалкие вместилища костей и серого вещества, способные лишь на то, чтобы причинить друг другу немного страданий и толику удовольствий, прежде чем исчезнуть с лица земли.

Не понимаю, почему бы в этой гигантской комедии, каковой является человеческая жизнь, мне не разыграть собственную.

Какой еще глупости нам ждать от судьбы? Что значит все, что мы делаем, что пытаемся делать? В один прекрасный день я стану ничем. Понимаешь — ничем. Меня оторвут от земли, меня лишат ее, и она будет крутиться без меня. Какой кошмар!

Она прислонилась к стене, как-то вдруг расслабилась и заговорила столь тихо, что ему пришлось низко к ней склониться. — Я не верю в никчёмность человека. Не выношу подобной философии. Безнадёжных людей не бывает. Я считаю, что каждый пишет картину своей жизни раз и навсегда, уверенной рукой, широкими, свободными мазками. Я не понимаю, что такое серость бытия. Скука, любовь, уныние или лень — всё человеческое для меня наполнено поэзией. Короче... <...> Короче, я не верю, что мы — некое тёмное племя. Мы, скорее, животные, наделённые разумом и поэтической душой.

— Обожаю, когда ты смеешься. — А раньше я часто смеялась? — Когда раньше? Она едва не сказала «до Алана», но сдержалась. — До моего отъезда в Нью-Йорк. — Да, очень часто. Ты была очень жизнерадостной. — Мне ведь было двадцать два, когда мы познакомились? — Примерно, а что? — Сейчас мне двадцать семь. Многое изменилось. Теперь я смеюсь меньше. Раньше я пила, чтобы быть ближе к людям, теперь пью, чтобы забыть о них. Не правда ли, смешно? — Не очень, — проворчал он.