Гейл Форман

Все отношения трудны. Как в музыке: иногда получается гармония, а иногда какофония.

Тебе выпали одни простые каменья, но ты их отмыла, красиво уложила и сделала из них ожерелье. А Мэг достались драгоценные камни, а она на них повесилась.

Вот так люди начинают врать. Первый раз тяжело, второй — попроще, а потом уже срывается с языка быстрее, чем правда.

— Кто хочет попробовать? — Что это? — Всечтобыловхолодильнике. Тушеное.

... Иногда тяжелее всего простить самих себя.

Я убеждал себя в том, что меня привлекает то, что она любит музыку, как и я, и что она хорошенькая, но правда заключалась в том, что мне хотелось знать, что она слышит в тишине.

Уиллем изменил мою жизнь. Он научил меня, что можно потеряться, а я сама научилась, как найтись. Может быть, «случайности» все-таки неверное слово. Правильно будет назвать это чудом. Хотя, может, это и не чудо. А просто жизнь. Когда ты ей открываешься. Когда вступаешь на незнакомую дорогу. Когда говоришь «да».

Я не борюсь с нахлынувшими воспоминаниями, а пишу и пишу. Страницу, другую. А потом понимаю, что пишу уже не о нем. Я пишу о себе. О том, что в тот день чувствовала, включая свой страх и ревность, но в первую очередь то, что мир полон исключительных возможностей. Я исписала три страницы. Ничего из этого не поможет мне его найти. Но когда я пишу, мне хорошо – нет, даже не просто хорошо, я чувствую наполненность. Что все как-то правильно. И я очень-очень давно не испытывала этого чувства, и именно оно убеждает меня, что искать его все же надо.

... когда потеряешь что-то, надо представить то место, где видел это в последний раз.

Я была пустой. Еще задолго до того, как в мою жизнь вошел Уиллем и так быстро ее покинул.

Иногда лучший способ узнать, что тебе надо делать, это попробовать то, чего тебе делать не надо.

Может, все так и есть. Но тем не менее в тот день, который я провела с Уиллемом, когда я сама была Лулу, я поняла, что всю жизнь прожила в маленькой квадратной комнатушке без окон и дверей. И я была довольна. Даже счастлива. Я так думала. А потом появился кто-то, кто указал мне на дверь, которой я раньше не замечала. И открыл ее. И держал меня за руку, когда я выходила. И на один день я оказалась по ту сторону и прожила идеальный день. Я попала в другое место. Стала другим человеком. А потом он ушел, а я оказалась снова заброшена в свою комнатушку. И теперь, как ни стараюсь, не могу отыскать эту дверь.

...насчет случайных событий – не угадаешь, где на дороге всего лишь резкий поворот, а где развилка, и жизненные перемены не осознаешь, пока они не произойдут.

Но теперь у меня нет денег. И ночевать негде. По идее, это мой самый страшный кошмар. Но мне плевать. Это так смешно – ты думаешь, что боишься чего-то, до тех пор, пока этого с тобой не произойдет.

– Это вот – влюбиться, – он пальцем берет «Нутеллу» со своего блинчика и кладет солидную каплю мне на запястье. Горячая и жидкая, она начинает течь по моей липкой руке, но Уиллем, облизнув палец, снимает ее и съедает. И все так быстро, как ящер, заглотивший муху. – А вот это – любить, – он берет другую мою руку, на которой часы, и поднимает их, пока не находит, что искал. Он снова облизывает палец и принимается тереть мое родимое пятно, с силой, словно пытается его удалить. – Любовь – это родимое пятно? – шучу я, убирая руку. Но голос чуть дрожит, а то место, которого коснулся его влажный палец, как-то странно жжет. – Это нечто такое, что навсегда, что не уберешь, как бы ни хотелось. – Ты сравниваешь любовь с… пятном? – Именно.

– Видишь? – говорит Уиллем. – Ты слишком усердно думала. И то же самое с путешествиями. Нельзя из-за них слишком напрягаться, а то будет все равно что работа. Надо отдаться хаосу. Всяким случайным происшествиям.

– Лулу, «влюбиться» и «любить» – это совершенно разные вещи. – Разве это не вытекает одно из другого? Как Б из А? – Чтобы полюбить, надо влюбиться, но влюбиться – это не то же самое, что любить.

– Если ты мою подругу изнасилуешь или убьешь, я тебя прикончу. – Вы, американцы, только о насилии и думаете. А я голландец. Я в худшем случае на велосипеде ее перееду.

Да, в сутках всего двадцать четыре часа, но иногда пережить их кажется куда сложнее, чем взобраться на Эверест.

...слухи, даже правдивые, они как огонь: перекрыть доступ кислорода, и он потухнет.

Интересно, люди понимают хоть половину той чуши, что иногда слетает с их уст?

Возможно, час тяжелый впереди, Тоска и боль меня стеной окружат И вынудят сказать тогда: уйди, Твоей любви один покой мне нужен. Иль память о ночах за хлеб я вдруг отдам. Возможно. Но своим не верю я словам.

...окружающие всегда неадекватно реагируют, когда что-нибудь перестает соответствовать их ожиданиям.

«Такое слово вообще есть?» — спрашиваю я сам себя. «Да какая, к черту, разница, ты же все равно сам с собой разговариваешь», — отвечаю себе я, глотая пару таблеток.

Я злилась на весь мир. Причину этой злости я знала. Я ненавидела всех своих врачей за их бесполезность. Я была чем-то вроде маленького комка саморазрушающей злости, и никто из них не мог ничего сделать, кроме как сообщить мне это.