Владислав Ходасевич

Должен лишь указать, что понятия «хороший партнер» и «хороший человек» вовсе не совпадают полностью: напротив того, кое в чем друг другу противоречат, и некоторые черты хорошего человека невыносимы за картами; с другой стороны, наблюдая отличнейшего партнера, иной раз думаешь, что в жизни от него надобно держаться подальше.

Родину я ненавижу, в то же время, оказывается, способен подобрать на улице облезлого котенка и с бесконечной заботливостью выхаживать его в собственном кармане, сдавая государственные экзамены.

Я рад всему: что город вымок, Что крыши, пыльные вчера, Сегодня, ясным шелком лоснясь, Свергают струи серебра. Я рад, что страсть моя иссякла. Смотрю с улыбкой из окна, Как быстро ты проходишь мимо По скользкой улице одна. Я рад, что ты меня забыла, Что, выйдя из того крыльца, Ты на окно мое не взглянешь. Не вскинешь на меня лица.

В беседе хладной, повседневной Сойтись нам нынче суждено. Как было б горько и смешно Теперь назвать тебя царевной! Увы! Стареем, добрый друг, И мир не тот, и мы другие. А между тем в каморке тесной. Быть может, в этот час ночной Читает юноша безвестный Стихи, внушенные тобой.

Обо всём в одних стихах не скажешь, Жизнь идёт волшебным, тайным чередом, Точно длинный шарф кому-то вяжешь, Точно ждёшь кого-то, не грустя о нём. Нижутся задумчивые петли, На крючок посмотришь — всё желтеет кость, И не знаешь, он придёт ли, нет ли, И какой он будет, долгожданный гость. Утром ли он постучит в окошко Иль стопой неслышной подойдет из тьмы И с улыбкой, страшною немножко, Всё распустит разом, что связали мы.

Сегодня я поймал за хвост беса смирения. Доведённый уже до последнего, до предела, — вдруг подумал: а ведь мудрее и драгоценнее — смириться, быть покорным и благосклонным ко всем и всему. И сейчас же почувствовал, что это от бессонной ночи, целого дня беготни, от голода и тихого дождика за окном. Смирение слабого — бес. Смирение сильного — ангел.

Так по поводу безнадежной любви одного знакомого однажды он выразился: «Положение, какаче которого быть не может».

С ними случилось самое горькое из всего, что могло случиться: им было просто скучно друг с другом.

Сладко после дождя теплая пахнет ночь. Быстро месяц бежит в прорезях белых туч. Где-то в сырой траве часто кричит дергач. Вот, к лукавым губам губы впервые льнут. Вот, коснувшись тебя, руки мои дрожат... Минуло с той поры только шестнадцать лет.

Люблю людей, люблю природу, Но не люблю ходить гулять, И твердо знаю, что народу Моих творений не понять.

Когда б я долго жил на свете, Должно быть, на исходе дней Упали бы соблазнов сети С несчастной совести моей.

Во дни громадных потрясений Душе ясней, сквозь кровь и боль, Не оцененная дотоль Вся мудрость малых поучений. «Доволен малым будь!» Аминь! Быть может, правды нет мудрее, Чем та, что, вот, сижу в тепле я И дым над трубкой тих и синь. Глупец глумленьем и плевком Ответит на мое признанье, Но высший суд и оправданье - Весы души во мне самом.

Мудрость нам единая дана: всему живущему идти путем зерна.

Со слабых век сгоняя смутный сон, Живу весь день, тревожим и волнуем, И каждый вечер падаю, сражен Усталости последним поцелуем.

Достигнуть! Достигнуть! Дойти до конца, - Стоять на последней ступени, И снова стремиться, и так — без конца... Как радостна цепь достижений! Бессмертно прекрасен желанный венец. В нем счастие всех достижений. Равно обновляют — победный венец И трепетный венчик мучений. В победе — желание новых торжеств, Стихийная сила хотенья. Но вижу иную возможность торжеств: Есть в муке — мечта воскресенья.

Люби стрелу блистательного лука. Жестокой шалости, поэт, не прекословь! Нам всем дается первая разлука, Как первый лавр, как первая любовь.

Перешагни, перескочи, Перелети, пере — что хочешь — Но вырвись: камнем из пращи, Звездой, сорвавшейся в ночи… Сам затерял — теперь ищи… Бог знает, что себе бормочешь, Ища пенсне или ключи.

В заботах каждого дня Живу, — а душа под спудом Каким-то пламенным чудом Живёт помимо меня. И часто, спеша к трамваю Иль над книгой лицо склоня, Вдруг слышу ропот огня — И глаза закрываю.

Пусть стены круты, башни стройны И ослепительны огни; Пусть льют потоки крови войны; Пусть переменны наши дни; Пускай кипят, звенят, трепещут, Грохочут гулко города; Пусть время неумолчно плещет, — Ты надо всем горишь, звезда! Прости мне, свет иной основы, Неизменяемых начал, — Что я тебя в борьбе суровой Так безрассудно забывал.

Ни жить, ни петь почти не стоит: В непрочной грубости живём. Портной тачает, плотник строит: Швы расползутся, рухнет дом. И лишь порой сквозь это тленье Вдруг умиленно слышу я В нём заключенное биенье Совсем иного бытия. Так, провождая жизни скуку, Любовно женщина кладёт Свою взволнованную руку На грузно пухнущий живот.

Был мой отец шестипалым. Бывало, в «сороку-ворону» Станем играть вечерком, сев на любимый диван. Вот на отцовской руке старательно я загибаю Пальцы один за другим – пять. А шестой – это я.

Ищи меня в сквозном весеннем свете. Я весь — как взмах неощутимых крыл, Я звук, я вздох, я зайчик на паркете, Я легче зайчика: он — вот, он есть, я был. Но, вечный друг, меж нами нет разлуки! Услышь, я здесь. Касаются меня Твои живые, трепетные руки, Простёртые в текучий пламень дня. Помедли так. Закрой, как бы случайно, Глаза. Ещё одно усилье для меня - И на концах дрожащих пальцев, тайно, Быть может, вспыхну кисточкой огня.