Майкл Вон

— Ты в норме? — Да, месяца лечения у психиатра было достаточно. — Тебе? Вряд ли. Думаю, ты был слегка не в себе, когда поджигал свой дом. — Это был несчастливый дом. — Ну да, и ты сжег его.

Я был с тобой так груб, потому что я хотел, чтобы ты меня забыла.

— Ты сказала, что я предал тебя, что перестал верить, что я должен был дождаться тебя. — Я не имела в виду, что... — Нет, дай мне закончить. После твоей смерти я говорил с тобой, будто ты была рядом. Говорил с тобой вслух. Я постоянно с тобой разговаривал: о погоде, о покупках, о том, стоит ли мне пить дальше. А однажды ты начала мне отвечать. Я слышал твой голос, будто ты была рядом, Сидни. И хотя я понимал, что это всего лишь пьяный бред парня, разговаривающего с мертвой девушкой, я не мог остановиться. И я хочу, чтобы ты сначала узнала две вещи, которые ты должна знать. Первая: я так тебя любил, что сам был близок к смерти. И второе: я не сожалею о тех переменах, которые произошли в моей жизни.

— Увлекательно, да? — Да. А что? — Это обычное дело — видеть сны о работе. Особенно вначале. Это проходит. — Что, восторг? — Нет. Сны.

Это часы моего отца. Они сломаны, но когда-то ходили точно. Отдавая их мне, он сказал: «По этим часам ты сможешь сверять свое сердце». Они остановились первого октября. В день нашего знакомства.

В детстве я был пловцом. Проплывал сто метров за 68 секунд. Но в ту ночь в Тайбее это оказалось ни к чему. За последние 2000 лет изобрели многое, но нет ничего полезней отвертки. Ничего.

— Ты пришел, чтобы помешать мне? — Мой отец вел дневник. В детстве я говорил ему: «Папа, только девчонки ведут дневник», — а он смеялся. Мой отец был отличным человеком. Он был слишком строг к себе. Он был очень ответственным. Если он ошибался хоть немного, то очень переживал. Было несколько операций, в том числе и его последняя, которые он оспаривал. Он отказывался участвовать в этих операциях, но только в дневнике. Он писал, что хотел бы сказать директору ЦРУ то, что никогда не говорил в жизни. Он был предан управлению, и я очень любил его. Но его погубило безусловное выполнение приказов. Слепая преданность работе. Если ты задумала то, о чем я догадываюсь. То есть... Если я нужен.... — Спасибо.

— Как ты нашел меня? — Несколько месяцев назад ты сказала, что когда хочешь уединиться, идешь в обсерваторию. Но она была закрыта. А потом я вспомнил, что ты говорила, что пирс успокаивает тебя. Но и там тебя не было. — Ты ведь не был во всех этих местах? — Был. А потом я вспомнил, что ты любишь вокзалы. Обычные люди едут на обычную работу. — Не верится, что ты все это помнишь.

— Я спала с Уиллом. — Что? — В Варшаве, мы напились и переспали. — И как я должен на это реагировать? — Как хочешь. — Мало того, что на нас охотятся, надо было еще мне узнать о том, что ты спала с Уиллом.

— Если вы позволяете мне видеть это хранилище, значит оно у вас не единственное. — А ты умнее, чем я думал.

— Видел бы ты его лицо там, в Париже. Он смотрел на меня, как на чужую. — Вовсе нет. Он смотрел на тебя. Возможно, впервые, но он смотрел на тебя.

— Он мой друг. Один из лучших моих друзей. — Я понимаю. — Не понимаешь. Ты можешь говорить своим друзьям, что работаешь в ЦРУ, а я пытаюсь найти хоть крохотную возможность быть честной с друзьями. А теперь Уилл знает правду. Он больше не будет мне верить.

— Вам преподавали пиротехнику? — Да, на семинарах. — И чему учат на семинарах? — Ладно, все по порядку. Это заряды СИ-4. Я это знаю, потому что это на них написано.

— Три такие подсоединены к сейфу. — Три?! — Если сейф откроют, все взорвется. — Может, они не станут этого делать? — Они — это шестеро с автоматами.

— Я должен доложить о ней, моя жена предала не только меня, но и всех нас! Я не могу делать вид, что этого не было! — У тебя нет выбора! — Почему? — Потому что ты женился на ней.