Бахыт Шкуруллаевич Кенжеев

Пора, мой друг, пора. Я Пушкина листаю. Четвертый час утра. Элегия шестая. Поморщусь, закурю и выдохну привычно: печаль моя мутна и ночь косноязычна. Вопит во сне вдова, на свадьбе шут рыдает, подснежник радует и тут же увядает, играют радугой разводы нефтяные на лужах городских. О чем ты хнычешь ныне, неблагодарный раб? Кому ты так глубоко завидуешь? Кому светло и одиноко?

Любил-то я тебя, а был влюблен в одну, другую, третью и сердился, право, когда ты выговаривала: ну, ты, мальчик мой неправ, а впрочем слава Создателю: он сам — творенья часть, то сдвинет ось земли, то сам себе дивится, то посылает всякой мрази власть, то глупость — юношам, то молодость — девицам.

Когда с сомненьем и стыдом ты воротишься в отчий дом, сдаваясь нехотя на милость минувшего, мой бренный друг, - очнешься, осознавши вдруг, что все не просто изменилось. а — навсегда.

Если нам и дано успокоиться - сами знаете, где и когда. «Перемелется». «Хочется-колется». «Постарайся». «Не стоит труда».

Родина, давно ли ты на милость выродкам сдавалась и томилась на коленях? Как тебя топтал мировой Иуда-капитал!

Вольно же историкам, Разгребающим пыльную тьму, в прошлом странствовать. Лучше на выставку электронных новинок сходи - где наука легко и осмысленно, с силиконовым сердцем в горсти, альбатросом взмывает дюралевым. ЭВМ, размерцавшись, поет и сияет, и вдумчивым заревом восторгается детский народ - тем от смертного плена и лечится. веселей в нашей бездне висеть, уповая, что цвет человечества в мировую составится сеть.

и красный спит и белый спит во сне ворочается сопит но белый вроде динозавра а красный (хор гремит) убит не просто так — за новый быт за ослепительное завтра он видит будущее где не варят кашу на воде наука победила голод и старость тесно в облаках от дирижаблей смертный страх изжит где каждый чист и молод

Когда хандра, в час темной синевы, где, знай, кривляется луна кривая, промчусь по льду красавицы Невы в звенящем электрическом трамвае. Стук черного металла о металл. От жалости к себе вдруг втихомолку расплачусь, потому что так устал, что даже санатория без толку.

Когда гражданская война не брали пленных ни хрена и обезумевшие дети аптекарей других детей крестьян фабричных и врачей расстреливали на рассвете.

Ведь не зря меня мама учила и не зря продолжает жена уверять, что словесная сила в наши дни не особо нужна Не алкай же возвышенной пищи, позаботься ка лучше о том, чтобы пыль не летала в жилище, не томился носок под столом.

Или и впрямь настоящее — только цитата из неизвестного?

Словно гранат на ветке, лакомый мир, к которому ты влеком только любовью, как улыбнулся бы бедный Бродский.