Ефим Львович Бершин

Затхлый запах бездонности - сквозняком по душе. Ощущенье бездомности не покинет уже. Но как ветер за ставнями или пес в конуре, как случайно оставленный патефон во дворе, я играю и вроде бы и пою и верчусь - певчий пасынок родины. За нее, я, юродивый, до конца расплачусь.

Эта осень расставила все по местам и застыла на веки веков. Потому что кончается век-Мандельштам и является время волков. Если все волкодавы сидят на цепи, ожидая бесплатных костей, я не чую дыханье сибирской зимы и не жду вороненых гостей. Только месяц в распахнутом небе страны золотыми ушами прядет. Мы давно и настолько уже не нужны, что за нами никто не придет.

Снег идет неслышно, по-кошачьи, хлопьями, как лапами шурша там, где зачарованный, дрожащий синий ельник стынет, не дыша, там, где между небом и землею нет границ и обнажилось дно, снегом, словно белою золою, прошлое уже погребено.