Ганс Эрих Носсак

Немного найдётся таких людей, о которых пекутся боги.

Река наполнилась кровью, равнина была вся в клубах пыли и усеяна мертвецами. А прежде всего — запах. Уже тогда, в те годы, пахло как сейчас — сожжёнными домами и погребёнными под ними трупами.

Он спал даже тогда, когда на горизонте показался родной берег. Мы все будто обезумели от счастья. Эти голубые горы! Ты не можешь себе даже представить. А его пришлось будить.

Прослыть умным нетрудно — надо только молчать и ждать, пока другие выговорятся. Когда они все утомятся и уже перестанут соображать, что к чему, надо сказать два-три слова. И тебя сочтут мудрецом.

Что знаем мы о поколении наших отцов, проведших полжизни в войне под стенами Трои? Может быть, мы и счастливее их, но в то же время будто и мельче и несчастней. Может быть, они радуются тому, что мы живем в мире и достатке — им-то этого не было дано. А может быть, они нас за это и немножко презирают. Да, подчас я чувствую себя пристыженным, когда думаю о них.

Я всегда радуюсь, когда мне представляется возможность повторить эти отцовские слова. Я не устаю их повторять по любому поводу, чтобы научить уму-разуму этих нынешних, тех, кто позволяет себе судить Агамемнона, не имея на то никаких прав. Пилад тоже не иначе как с почтительной любовью говорил о царе, но Пилад-то был тогда совсем юношей, и само собой разумеется, что он его боготворил. а суждение моего отца имеет совсем другой вес.

Конечно, женщины её не любили и завидовали, но даже им не удалось обнаружить в ней ни одного изъяна, который позволил бы им глядеть на неё свысока.