Григорий Поженян

Если радость на всех одна, На всех и беда одна. Море встаёт за волной волна, А за спиной спина. Здесь, у самой кромки бортов, Друга прикроет друг. Друг всегда уступить готов Место в шлюпке и круг. Его не надо просить ни о чём, С ним не страшна беда. Друг мой — третье моё плечо - Будет со мной всегда. Ну, а случится, что он влюблён. А я на его пути, Уйду с дороги. Таков закон: Третий должен уйти.

И крик подранка в камышах, беспомощный призыв: «Не надо», забор задушенного сада, угрюмство шляпы на ушах и жирный шаркающий шаг, - за всё расплачиваться надо. А ты-то думал: обойдусь, живу вчерне и для парада. И в небе, и на кухне гусь. Что ж, соответствуй и не трусь: за всё расплачиваться надо. По всем земным счетам плати, клади всё небо к изголовью, за ложь бескровного пути, чтоб реку жизни перейти, расплачивайся алой кровью. Но там, там тоже есть черта, и суд всевышний, и награда, и справедливости врата. И надпись на воротах ада: «За всё расплачиваться надо».

И я говорил тем, кто тише воды: зачем вы не слышите голос беды? И я говорил тем, кто ниже травы: как знать вам цвет глаз, не подняв головы? И я говорил в рот набравшим камней: сказавший — не страшен, молчащий страшней. У мирного времени свой обмолот. Но годы войны, словно паковый лёд, сдвигая границы, держали меня. И слёзы катились по морде коня. И чайки клевали глаза мертвецов. А голубь порвался с почтовым кольцом. А я всё сдавал и сдавал города, и в них оставалась душа навсегда. И не хоронил — зарывал, зарывал... Как будто за всех уже отгоревал. И чем, уходящим, нам было тесней, тем красные маки красней и красней.

Мир забывает тех, кому не повезло. И если ты промазал на дуэли, забыл свой кортик на чужой постели, упал с коня или сломал весло - спасенья нет. Тебя забудет мир. Без вздоха, сожаления и плача. Свою удачу опроверг кумир. Таков закон. Да здравствует удача!

Если был бы я богатым, я б купил жене три платья, три пальто, три пары туфель и корзину помидоров. В дождь пускай она не мокнет, в снег пускай она не стынет, в день весенний пусть выходит в легком платьице веселом. Если был бы я богатым, я купил ей сок брусничный, завалил бы подоконник фиолетовой сиренью. Пусть она остудит губы, пусть она поднимет брови и, зарывшись в гроздьях влажных, пусть отыщет семь семерок.

Я старомоден, как ботфорт на палубе ракетоносца. Как барк, который не вернется из флибустьерства в новый порт. Как тот отвергнутый закон, что прежней силы не имеет. И как отшельник, что немеет у новоявленных икон.

Ты хочешь, чтобы я был, как ель, зеленый, Всегда зеленый — и зимой, и осенью. Ты хочешь, чтобы я был гибкий как ива, Чтобы я мог не разгибаясь гнуться. Но я другое дерево. Если рубанком содрать со ствола кожу, Распилить его, высушить, а потом покрасить, То может подняться мачта океанского корабля, Могут родиться красная скрипка, копье, крыша или белая палуба. А я не хочу чтобы с меня сдирали кожу. Я не хочу чтобы меня красили, сушили, белили. Нет, я этого не хочу. Не потому что я лучше других деревьев. Нет, я этого не говорю. Просто, я другое дерево. Говорят, если деревья долго лежат в земле, То они превращаются в уголь, в каменный уголь, Они долго горят не сгорая, и это дает тепло. А я хочу тянуться в небо. Не потому что я лучше других деревьев, нет. А просто, я другое дерево. Я такое дерево.