Цитаты на тему «война»

Война требовала от нас ужасных вещей, все что мы можем — оставить прошлое позади и простить себя.

Война — это ни что иное, как следствие жадности и эгоизма взрослых. А дети в этой ситуации — всего лишь невинные жертвы.

Не Цезарь сверг Антония. Антоний Сам над собой победу одержал.

Теперь у мира две звериных пасти. И сколько ты им пищи ни бросай Одна из них другую загрызет.

Так кончился первый день его войны, и он, скорчившись на грязном полу костела, не знал и не мог знать, сколько их будет впереди. И бойцы, вповалку спавшие рядом и дежурившие у входа, тоже не знали и не могли знать, сколько дней отпущено каждому из них. Они жили единой жизнью, но смерть у каждого была своя.

У входа в подвал стоял невероятно худой, уже не имевший возраста человек. Он был без шапки, длинные седые волосы касались плеч. Кирпичная пыль въелась в перетянутый ремнем ватник, сквозь дыры на брюках виднелись голые, распухшие, покрытые давно засохшей кровью колени. Из разбитых, с отвалившимися головками сапог торчали чудовищно раздутые черные отмороженные пальцы. Он стоял, строго выпрямившись, высоко вскинув голову, и, не отрываясь, смотрел на солнце ослепшими глазами. И из этих немигающих пристальных глаз неудержимо текли слезы. И все молчали. Молчали солдаты и офицеры, молчал генерал. Молчали бросившие работу женщины вдалеке, и охрана их тоже молчала, и все смотрели сейчас на эту фигуру, строгую и неподвижную, как памятник. Потом генерал что-то негромко сказал. — Назовите ваше звание и фамилию, — перевел Свицкий. — Я — русский солдат. Голос позвучал хрипло и громко, куда громче, чем требовалось: этот человек долго прожил в молчании и уже плохо управлял своим голосом. Свицкий перевел ответ, и генерал снова что-то спросил. — Господин генерал настоятельно просит вас сообщить свое звание и фамилию… Голос Свицкого задрожал, сорвался на всхлип, и он заплакал и плакал, уже не переставая, дрожащими руками размазывая слезы по впалым щекам. Неизвестный вдруг медленно повернул голову, и в генерала уперся его немигающий взгляд. И густая борода чуть дрогнула в странной торжествующей насмешке: — Что, генерал, теперь вы знаете, сколько шагов в русской версте? Это были последние его слова. Свицкий переводил еще какие-то генеральские вопросы, но неизвестный молчал, по-прежнему глядя на солнце, которого не видел. Подъехала санитарная машина, из нее поспешно выскочили врач и два санитара с носилками. Генерал кивнул, врач и санитары бросились к неизвестному. Санитары раскинули носилки, а врач что-то сказал, но неизвестный молча отстранил его и пошел к машине. Он шел строго и прямо, ничего не видя, но точно ориентируясь по звуку работавшего мотора. И все стояли на своих местах, и он шел один, с трудом переставляя распухшие, обмороженные ноги. И вдруг немецкий лейтенант звонко и напряженно, как на параде, выкрикнул команду, и солдаты, щелкнув каблуками, четко вскинули оружие «на караул». И немецкий генерал, чуть помедлив, поднес руку к фуражке. А он, качаясь, медленно шел сквозь строй врагов, отдававших ему сейчас высшие воинские почести. Но он не видел этих почестей, а если бы и видел, ему было бы уже все равно. Он был выше всех мыслимых почестей, выше славы, выше жизни и выше смерти.

Посмотри на эти седые волосы — это все, что у меня осталось. Война ничего мне не дала... ничего. Я одинок в этом мире.

Это было осенью сорок второго года. «Ну, будь здоров! Наверно, не свидимся больше. Останемся мы живы или нет, Виды наши на будущее плохи, И впереди только темнота». Так, подшучивая над собой, В неуклюже сидящей на нас форме, С нелепыми ружьями, Мы уходили из ночного квартала по одному И гасли, как огоньки.

В мае 1944 года, ночью, Я видел умирающего солдата. Он лежал на деревянной полке Ещё живой И мучился от лихорадки. Объятый пламенем бледной памяти, Он всё плакал по матери, сестре, возлюбленной. Между ним и мной Лежала непреодолимая граница. Было видно, как он корчится В тени блеклого света, В колышущихся огнях дня и ночи. Госпитальное судно плыло в Восточно-Китайском море. Он умирал, Проклиная войну, Отвергая гонорар, обещанный нам всеми богами, Отвергал, чтобы умереть навеки. (Человечность-человечность… Этот прекрасный солдат Уже не воскреснет.) А где-то в далекой стране Его святая смерть Теперь сокрыта в книге с золотой каймой Над книгой низкий голос и Мягкая женская рука.

Вопрос: Виновен ли человек в убийствах, которые он совершает на войне? Ответ: Нет, когда его принуждают к тому насильно; но он виновен в совершаемых им жестокостях, и человечность его ему зачтётся.

В пору варварства народам ведомо лишь право сильного. Поэтому война является для них вполне нормальным состоянием. По мере того как человек развивается, она делается всё более редкой, потому что он избегает причин, её вызывающих; и когда она всё-таки оказывается необходимой, он умеет внести в неё человечность.

— Мой мальчик любил машины, в армии научился, как вы. С ума по ним сходил. — Он не вернулся домой? — Погиб накануне семнадцатилетия. Газ... — Мы все считали, что получим больше, да? Думали, что вернемся домой героями, в дома с розами у крыльца, к трехразовому питанию с дополнительной подливкой, получим работу по душе, а деньги потекут рекой... А в итоге, продаемся, как кусок мяса... И соглашаемся на это, чтобы оплатить квартиру.

Никогда я не понимал возвеличивания подвига детей на войне. Мне всегда казалось, что это преступление – бросать детей в атаку. А воспитывать школьников на их примере – преступление вдвойне. Потому, что детям рассказывают, что они могут убивать и детей шантажируют тем, что их сверстники отдали свою жизнь за Родину. А ты, паршивец, смеешь плохо учиться. И еще эти истории учат тому, что война – это нормально.

Древние римляне поражений не боялись: как и другие великие империи, Рим подчас проигрывал битву за битвой, но в итоге побеждал в войне. Если империя не держит удар, это не империя.

Мы живем в то время, когда у нас есть фиктивные результаты выборов, которые избирают фиктивного президента. Мы живем во время, когда у нас есть человек, отправляющий нас на войну по фиктивным причинам.

— Война не закончится, пока не умрут все враги. Если я уничтожу хоть одного врага, другому не придется убивать! Если не останется врагов, никому не придется становиться убийцей! Если я уничтожу всех врагов, моим друзьям... мои дорогим друзьям не придется никого убивать, поэтому я должен... — Не желаю выслушивать твое нытье, но если это то, во что ты веришь, тогда я должен следовать своим убеждением и отнестись со всем уважением к тебе. — Да, Джейл.

— Мы взяли Умбару. — В чём смысл всего этого? Я имею в виду, зачем? — Не знаю, сэр. Не думаю, что кто-нибудь знает. Но я точно знаю, что когда-нибудь эта война закончится. — Что будет тогда? Мы солдаты. Что будет тогда с нами?

— Под его командованием полегло больше солдат, чем под чьим бы то ни было. — Такова цена войны, Файвз. Мы солдаты. Наш долг — выполнять приказы, и если надо, отдать свою жизнь ради победы.

Я пережила чертову Вторую мировую войну и потеряла ребенка, я потеряла двух мужей, я голодала вместе с солдатами, меня избивали, меня предавали, я... я была в тюрьме, но я... Я выжила. А это должно меня сломать? Я не позволю!...