Аюкава Нобуо

Горечи и гневу, недовольству Нет нигде места. Подняв глаза к небу, Засунув ноги в тяжелые ботинки, Ты тихо лёг на бок: «Прощай. Нельзя больше верить Ни в солнце, ни в море». Скажи, Твоя грудь болит до сих пор? Ответь мне, Ответь Мне М., уснувший в земле.

Это было осенью сорок второго года. «Ну, будь здоров! Наверно, не свидимся больше. Останемся мы живы или нет, Виды наши на будущее плохи, И впереди только темнота». Так, подшучивая над собой, В неуклюже сидящей на нас форме, С нелепыми ружьями, Мы уходили из ночного квартала по одному И гасли, как огоньки.

В детстве решил: «вот ведь страшная жизнь! Если скажет мама: «давай умрём», Я кивну, Потому что жизнь — страшная, а смерть — лёгкая». Пришла юность, но с ней пришли и тяготы жизни, А смерти теперь ты ждёшь в страхе и смятении. Мир, все люди тебе отвратительны, И между «жизнью» и «смертью» стоит знак равенства. Но после приходит зрелость И с ней немного комфорта. Смерть становится очень простым фактом, Потому что теперь ты мужчина с жидкими волосами. Смерть не тревожит, Ты как бы боксёр с лишним весом, которого сняли с ринга. Потом приходит молодёжь, разгоняет запах смерти, И ты похлопываешь по плечу: «ну-ну, привет…» Теперь я не жалею о смерти. Перестал тревожиться о жизни. Но и в том, и в другом случае это ошибка. Вот вам урок смерти: насвистывая, Ты останешься боксировать только с тенью.

В мае 1944 года, ночью, Я видел умирающего солдата. Он лежал на деревянной полке Ещё живой И мучился от лихорадки. Объятый пламенем бледной памяти, Он всё плакал по матери, сестре, возлюбленной. Между ним и мной Лежала непреодолимая граница. Было видно, как он корчится В тени блеклого света, В колышущихся огнях дня и ночи. Госпитальное судно плыло в Восточно-Китайском море. Он умирал, Проклиная войну, Отвергая гонорар, обещанный нам всеми богами, Отвергал, чтобы умереть навеки. (Человечность-человечность… Этот прекрасный солдат Уже не воскреснет.) А где-то в далекой стране Его святая смерть Теперь сокрыта в книге с золотой каймой Над книгой низкий голос и Мягкая женская рука.

В море Дни и месяцы проносятся быстро, Быстрей, чем это казалось сначала. (Что происходило в тот год, я тоже не помню.) Митамаэ. Не знаю, Когда на ветру Мы обрели удивительно лёгкие крылья! Не помня ни дня, ни ночи, Мы в большом пустующем небе Искали какой-то остров… А нос корабля, Что увешан смешными кругами, Смотрит теперь только на Южный Крест И всё ходит по кругу.