Цитаты на тему «жестокость»

Можно я убью его сейчас, хозяин? Мне как никогда хочется свернуть ему шею. Совсем чуть-чуть. Это моя давнишняя фантазия.

Слабость свободомыслящих состоит в том, что они — свободомыслящие. Они не готовы, как фанатики, к жестоким сражениям.

Вопрос: Можно ли как-то связать жестокость с инстинктом разрушения? Ответ: Это и есть инстинкт разрушения с тем, что только есть в нём самого дурного, ибо если разрушение иногда необходимо, то в жестокости никогда нет необходимости; она всегда следствие порочной природы.

Вопрос: Виновен ли человек в убийствах, которые он совершает на войне? Ответ: Нет, когда его принуждают к тому насильно; но он виновен в совершаемых им жестокостях, и человечность его ему зачтётся.

Чертовски малое расстояние между справедливостью и жестокостью...

Убийцы женщин должны вызывать отвращение, их жертвы — жалость. Но существует не только страсть убивать, но и подспудное желание быть убитой. Недостаточно изолировать убийц женщин от общества, необходимо еще и научить их так называемых «жен» опасаться мужчин, подобных Смиту и Ландрю, слишком мягких, слишком приятных, очаровательных и располагающих к себе: за всем этим может скрываться опасность и звериная жестокость.

— Нет, барышня, вы ошибаетесь, позвольте вам сказать. Воображение — вещь хорошая, но видеть как человека хлещут по голой спине, — это совсем другое. Скверная штука, рассчитанная на то, чтобы сломить человека, да часто оно так и бывает. — Но не Джейми.

Воображение — вещь хорошая, но видеть как человека хлещут по голой спине, — это совсем другое. Скверная штука, рассчитанная на то, чтобы сломить человека, да часто оно так и бывает.

В школьные годы я, как и все дети, читала Диккенса. И более ранних писателей, разумеется, тоже; помнила описания не знающего жалости правосудия старых времен, суровые приговоры тем, кто преступил закон – приговоры, не учитывавшие ни возраста, ни обстоятельств. Но читать с уютной дистанции в сто или двести лет о том, как вешали или калечили детей — это совсем не то, что толочь травку в ступке, в то время как несколькими футами ниже происходит нечто подобное в реальной действительности.

Как и многие люди, я с ужасом слушала рассказы и сообщения, доходившие из послевоенной Германии — о депортациях и массовых убийствах, о концентрационных лагерях и крематориях. И так же, как многие другие делали это и будут делать еще долгие годы, я спрашивала себя: «Как могли люди допустить такое? Они должны были знать, они видели эшелоны, видели заборы, видели дым. Как они могли оставаться в стороне и ничего не делать?» Но теперь я поняла.

Что же ещё, помимо любви, может подвигнуть людей к жестокости?

Возможно, ты думаешь, что я беспричинно жестока с тобой? Но это не так. Есть причина. Я тебя ненавижу.

Ведомый зову жестокости и ярости, его тело покрывается кровью других существ.

Я не первый день среди профессионалов правоохранительных органов. Я научился... определять их. Узнавая их по выправке и поведению. Сейчас, кажется, один из них находится здесь, в моём новом доме. Он выглядит измождённым, но также как и я, он отказывается просто лечь и ждать прихода смерти и страданий. Борьба — единственная вещь, которая поддерживает его в здравом уме — позволяет сфокусироваться на чём-то. Если бы вы могли осознать все трудности правоохранительных органов, в любое время вы бы могли опознать человека, который испытал то, что другим никогда и близко не приходилось. Жестокость и побои, безысходность. Возможно этот новый парень ищет справедливость? Быть может он всё ещё носит значок? Что бы он мог искать здесь, в этом месте, где нет ни края, ни правосудия?

Меня растил жесткий человек, который научил извлекать выгоду даже из самых поганых ситуаций.

— Мир — довольно ужасное место. Лучше встретить его на своих условиях. — Нет. Мир не ужасен. Люди не ужасны. Они хотят быть хорошими. Некоторые вещи делают их плохими, что-то ломает их, и они срываются.

— Люк, ты разговариваешь во сне. — Потому что я не вижу всей картины, Локи. Потому что ты и та парочка выбрали садизм и безжалостные убийства невинных людей. Я являюсь спящей овцой лишь потому, что не вижу смысла в ваших преступных деяниях. Не понимаю их значения. И не пойму никогда, Локи. Когда ты наконец убьешь меня, я... Я буду мертв, а ты будешь убийцей. Вот, пожалуй, и все. В этом нет никакого смысла. Нет ничего магического или особенного. Это просто отвратительно, неправильно, мерзко и совершенно бесполезно, как ты и те мудаки, которые ходят за тобой следом с накрашенными будто у привидений лицами.

В действительности существует лишь один способ начать жить, и он состоит в том, чтобы жить! Ничто не заменит неистовую, безудержную, громовую атаку на жизнь. Это жизнь. Жизнь состоит не в том, чтобы сидеть в храме в тени на холодных камнях и зарабатывать себе ревматизм. Жизнь горяча, быстра, она часто бывает жестокой! Ей присуща поразительная гамма эмоциональных реакций.

Капитализм практически всегда относится к человеку жестоко, но мера этой жестокости различна, и в тех странах, где на протяжении 20-го века, особенно второй его половины, шла активная борьба за увеличение прав трудящихся, ситуация несколько иная, чем в России.

Намного ли продвинулось к терпимости человечество за время, прошедшее между резнёй альбигойцев и этими еврейскими погромами в царской России? Во всяком случае, между ними, несомненно, есть одно различие. Царская бойня далеко превзошла древнюю и зверствами, и утонченной жестокостью. Можно ли заметить какое-либо продвижение вперёд между Варфоломеевской ночью и этими погромами? Да, разница та же самая: русские черносотенцы-христиане в 1906 г. и их царь дошли до такой кровожадной и животной жестокости, какая и не снилась их неотёсанным собратьям, жившим 335 лет тому назад.