Диана Гэблдон

Да, такова Франция. Еда, вино и женщины.

«Sassenach»... Так он называл меня с самого начала; по-гэльски это слово обозначает «англичанка, чужестранка». «Англичаночка». Сперва он выговаривал это прозвище насмешливо, затем с нежностью.

Даже самые толстые стены имеют двери.

— И почему это, скажите на милость, люди, словно специально, производят туалетную бумагу, похожую больше на фольгу? — Сердца наших людей тверды как камень, — насмешливо подхватил Роджер. — Ну а зады — из нержавеющей стали. Думаю, это способствует формированию национального характера. — В таком случае, наверное, шотландцы вообще лишены нервных окончаний, — со смехом добавила Клэр. — У людей, способных скакать верхом в килтах, кожа на задах не уступает по прочности той, из которой делают седла!

— Ты так говоришь, словно не любить виски — преступление! — возразила Брианна, улыбаясь Роджеру над чашкой. Он приподнял брови и строгим тоном заметил: — Но, моя дорогая, здесь Шотландия. И нелюбовь к виски — конечно же, преступление! — Ах вот как! — воскликнула Брианна, имитируя шотландский акцент. — Остается лишь надеяться, что за это не предусмотрена смертная казнь!

Добродетельная женщина — это жемчужина великой цены, она стоит дороже рубинов.

Ни один человек не может служить одновременно двум хозяевам, тем более — женщина.

Поступки каждого из нас оказывают влияние на будущее.

В конце концов, думалось мне, что такое дни и недели перед лицом вечности? *...* Но если здесь присутствовала вечность или просто идея вечности, то, вероятно, Ансельм прав: всё возможно. И всё — любовь? Я задумалась. Когда-то я любила Фрэнка — я продолжала его любить. И я любила Джейми — больше собственной жизни. Ограниченная пределами времени и плоти, я не могла удержать обоих. А в потустороннем мире? Есть ли там место, где времени больше не существует или оно останавливается? Ансельм считает так. Место, где все возможно. И ничто не нужно. Существует ли там любовь? За пределами границ плоти и времени возможна ли любовь? Необходима ли она?

Чертовски малое расстояние между справедливостью и жестокостью...

Сам я могу вынести боль, свою собственную, но не мог бы вынести твою. Для этого требовалось куда больше сил, чем есть у меня.

— А ведь был-таки еще один повод. Самый главный. — Повод? — глупо переспросила я. — Почему я на тебе женился. — Какой же это повод? Я не представляла, что я услышу. Может дальнейшее раскрытие сложных семейных дел и отношений. Но то, что он сказал, меня просто сразило. — Я хотел тебя. — он повернулся лицом ко мне. — Больше, чем чего бы то ни было за всю мою жизнь, — добавил он тихо. Я молча уставилась на него. Чего-чего, а этого я никак не ожидала. Он негромко продолжал: — Когда я спросил отца, как мне узнать, та ли это женщина, он ответил, что придет час — и у меня не будет сомнений. Их и не было. Когда я очнулся в темноте под деревом на дороге в Леох, а ты сидела у меня на груди и проклинала меня за то, что я истекаю кровью, я сказал себе: «Джейми Фрезер, хоть ты и не знаешь, как выглядит эта женщина, хоть весит она как добрый конь, но это и есть она самая».

— А как ты узнал? — спросил Хэмиш. — Узнал что? — Что это та самая леди, на которой тебе нужно жениться, — нетерпеливо пояснил мальчик. — Ах это! — Джейми откинулся назад и оперся спиной о стену, закинув руки за голову. — Видишь ли, я когда-то спросил об этом моего отца. Он мне ответил: ты её сразу узнаешь. А если не узнаешь, значит, это не та девушка.

— Ох, Джейми, я тебя ужасно люблю! И тут настал его черед смеяться. Он перегнулся чуть ли не вдвое, потом уселся на обочину, обуреваемый весельем. Медленным движением откинулся назад и улегся на высокую траву, задыхаясь и взвизгивая от смеха. — Что это с тобой? — уставилась я на него. Отсмеявшись, он сел и вытер глаза. Бурно дыша, тряхнул головой. — Мурта был прав насчет женщин. Англичаночка, ради тебя я рисковал жизнью, я совершил кражу, поджог и нападение, да еще и убил человека. В награду ты изругала меня, унижая мое мужское достоинство, пнула по яйцам и расцарапала мне лицо. Потом я избил тебя до полусмерти и рассказал тебе о самых унизительных для меня вещах, какие со мной случались, и ты говоришь, что любишь меня.

В двадцать три года легче вытерпеть мордобой, чем публичную порку в шестнадцать. Раненая гордость причиняет самые большие муки, а в том возрасте особенно.

Дай же тысячу сто мне поцелуев, Снова тысячу дай и снова сотню...

— Исчезнет оно когда-нибудь, Клэр? Желание исчезнет? Моя голова снова упала ему на плечо. — Я не знаю, Джейми. Правда не знаю.

— Я еще никогда не был близок с женщиной... но я обнимал нескольких. — Он смущенно улыбнулся и встряхнул головой. — Это было не тоже самое. Я имею в виду, что держал женщин в объятиях и целовал их и... Он махнул рукой, отбрасывая это последнее «и». — Было приятно, в самом деле приятно. Сердце сильно билось, и дыхание становилось частым, и все такое. Но это было не так, как с тобой, когда я обнимаю и целую тебя. У него глаза цвета озер и неба, подумала я, и они такие же бездонные. Он протянул руку и дотронулся до моей нижней губы, коснувшись края. — Начинается так же, но через мгновение, — продолжил он негромко, — через мгновение мне кажется, что держу в руках живой огонь. Он нажал сильнее, обведя мои губы и погладив подбородок. — И я хочу лишь одного — броситься в этот огонь и сгореть.

Он навалился на меня, коленом раздвинув ноги, и я почувствовала, что поддаюсь — даже не ему, а себе. Двадцать семь лет хорошего воспитания уступили позиции тысячелетнему инстинкту. Разум восставал против того, чтобы мной овладели на голом камне, поблизости от спящих солдат, а тело с этим мирилось и, более того, отвечало на призыв.

— В этих птичек вселяются души молодых матерей, умерших во время родов, — сказал он, обернувшись ко мне. — Говорят, они кричат и бегают вокруг гнезда, потому что не верят, что птенцы выведутся благополучно. Они печалятся о том, кого потеряли — ищут ребенка, оставшегося сиротой. — Я думаю, это просто обычай такой, — заговорил он. Привычка. Я впервые сделал так, когда был намного моложе, после того, как услышал эту историю. На самом деле я не верю, что у них есть душа, но, понимаешь, как-то из чувства уважения... Не окончив фразу, он взглянул на меня и вдруг улыбнулся. — Я так привык это делать, что даже не заметил. В Шотландии очень мало ржанок... Он поднялся и отбросил прутик. — Пошли дальше. Тут есть местечко, которое я хочу тебе показать. Вон там, у вершины холма. Он взял меня под локоть и помог встать с земли. Мы стали подниматься по склону. Я слышала, что он сказал ржанке, когда отпустил её. И хотя я знала очень немного гэльских слов, это старое приветствие я слышала достаточно часто, чтобы понять его. «Господь да прибудет с тобою, матушка» — вот что сказал Джейми. Молодая мать, умершая во время родов. И дитя, которое осталось сиротой. Я тронула Джейми за рукав, и он повернул ко мне голову. — Сколько тебе было? — спросила я. — Восемь, — ответил он. — Уже не младенец. Больше он ничего не сказал и вел меня все выше на холм.

Он наклонился ко мне и прижался губами к моим губам. Мне приходилось целовать мужчин, особенно во время войны, когда флирт и постоянные романы были легкомысленными спутниками смерти и неуверенности в завтрашнем дне. С Джейми это было совсем по-другому. Его исключительная нежность ни в малой мене не была продиктована опытом; скорее она была проявлением силы, осознающей, но сдерживающей себя; вызовом и побуждением тем более примечательными, что в них не заключалось требования. Я твой, как бы говорила она. И если ты меня принимаешь, значит... Я принимала, губы мои приоткрылись навстречу его губам, да, я принимала от всего сердца и вызов, и пробуждение.

Я боролась с этим вот уже некоторое время. Еще до нашей комической свадьбы я уяснила себе, что он меня привлекает. Такое случалось со мной и прежде, как это случается практически с каждым из нас. Внезапно возникшая чувствительность к присутствию, к появлению какого-то мужчины — или женщины. Следишь за ним глазами, устраиваешь «неумышленные» встречи, наблюдаешь за тем, как он занимается своим делом, и при этом испытываешь особые ощущения, глядя на движущиеся под рубашкой плечи, на выступающие косточки запястья или на то место под подбородком, откуда начинает расти борода.

Он продолжал все тем же речитативом перечислять животных и растения с Островов, а я сидела, слушала его декламацию и думала о том, как все это странно: вот сижу на камне у шотландского водоема, внимаю гэльской любовной песне, а на коленях у меня лежит большая мертвая рыба. А самое странное то, что все это доставляет мне неподдельную радость.

— Это было так, как ты себе представлял? — с любопытством спросила я. — Почти, — он вдруг хихикнул мне в самое ухо. — Но я думал... хотя нет, ничего. — Нет, скажи мне! Что ты думал? — Не скажу, ты будешь надо мной смеяться. — Обещаю тебе не смеяться. Скажи! Он пригладил мне волосы, убрав кудряшки с уха. — Ну ладно. Я не знал, что это можно делать лицом к лицу. Я считал, что ты должна повернуться ко мне спиной... ну, понимаешь, как лошади... Сдержать обещание было очень трудно, однако я не засмеялась. — Я понимаю, что это звучит глупо, — сказал Джейми в свою защиту. — Просто... ну, ты наверное, знаешь, что если в молодости что засядет в голову, так уж крепко.

— Это одна причина. А есть другие, о которых ты мог бы мне сказать? Он принялся внимательно изучать свой бокал. — Вероятно, просто потому, что хочу спать с тобой, — он быстро взглянул на меня. — Ты думала об этом? Если он хотел смутить меня, то вполне преуспел, но я решила этого не показывать. — Это правда? — смело спросила я? — Если быть честным, то да, правда, — ответил он, и голубые глаза прямо посмотрели на меня поверх бокала. — Для этого вовсе не обязательно было жениться на мне, — возразила я. Джейми был по-настоящему шокирован таким заявлением. — Неужели ты думаешь, что я стал бы это делать, не предложив тебе выйти за меня замуж? — Многих мужчин это не смутило бы, — сказала я, забавляясь его наивностью. В явном затруднении он забормотал что-то невнятное, но тут же собрался и заявил с полным достоинством: — Может быть, я чересчур самоуверен, говоря так, но я предпочитаю думать, что я не «многие мужчины», и не считаю необходимым вести себя в соответствии с наиболее низким общественным знаменателем. Я была тронута его словами и поспешила заверить, что нахожу его поведение в высшей степени порядочным и джентльменским, и прошу извинить меня за неумышленные сомнения по поводу его мотивов.