Константы Ильдефонс Галчиньский

— Как любишь ты меня? Ответь! — Отвечу. — Ну как? — Люблю тебя, когда мерцают свечи. И в солнечных лучах. И в шляпе. И в берете. В театре. И в пути, когда навстречу ветер. В малиннике, в тени березок и сосенок. Когда работаешь, когда вздохнешь спросонок. Когда яичко разбиваешь ловко И если падает при этом ложка. В такси. В автобусе. Пешком. В повозке. На ближнем и на дальнем перекрестке. Когда причесываешься. И в час веселья. И в миг тревоги. И на карусели. В горах. И в море. В ботах. Босиком. Вчера. Сегодня. Завтра. Ночью. Днем. Весной, когда летит к нам ласточка с приветом. — А летом любишь как? — Люблю, как сущность лета. — А осенью, когда все в тучах, все уныло? — И даже если зонтик ты забыла. — Ну, а когда зима оденет окна в иней? — Люблю, как пляску пламени в камине. У сердца твоего согреться я могу. А за окном снега. Вороны на снегу.

Если б имел я одиннадцать шляп, одну я от пыли спрятал бы в шкап, другую послал бы по почте в посылке, в третьей хранил бы ножи и вилки, четвертую — для магических штук и так далее, пятой накрывал бы сыр, — черти б его взяли... Шестую шляпу отдал бы Ядвисе, седьмая на гвоздике пусть повиснет, из восьмой бы получился абажурчик славный, в девятой жил бы еж или вообще что-нибудь из фауны, для десятой пока еще нету идей, ну, а эту пусть ветер сорвет над Вислой моей, ибо от одной краковской поэтессы я слыхал такие слова: — Это голова не для шляпы, — для статуи голова!

Если бы у меня было одиннадцать шляп, Первую, чтоб не пылилась, я бы спрятал в шкап, А вторую бы по почте отослал в пакете; Всяческие безделушки сваливал бы в третью. Четвертую шляпу употребил бы для магических фокусов и тому подобного. Пятой сыр прикрывать и масло было бы удобно. Дал Ядвисе бы шестую, А седьмую бы повесил, пусть не треплется впустую. Переделал бы восьмую в абажурчик славный, А в девятой, коль не ежик, тварь другая бы жила в ней. Для десятой примененья до сих пор я не измыслил, А одиннадцатую ветер пусть сорвет с меня на Висле, Потому что одна краковская поэтесса сказала обо мне такие слова: «Это голова не для шляпы. Монументальная голова!»

Тебе сказала я раз сто, а может, двести, что время уходить: льёт дождь, уже темно. Стоять вот так, лицом к лицу, на том же месте, - действительно смешно, неслыханно смешно. Где видано, чтоб так глядеть в глаза друг другу, как будто под дождём фильм крутится немой? Где слыхано, чтоб так в руке держали руку? Ведь завтра мы опять увидимся с тобой.

Женский голос в берёзах, русский отзвук романса. «Ах, какая тоска!» И берёза иная, и романса не знаю, но такая тоска! Вифлеемское небо всё мрачней на закате, а заря далека. В небо танцем уносит ветер женские пряди и тоску мою злую унесёт в облака. Бей по струнам. И море, и бездомность матроса - всё в гитарной струне, красота и утрата, синева, и берёза, и твой голос во сне.

В том виновен, что долго бродил я без сна, что так поздно вернулся, мой друг, что сейчас только понял, что ты — и луна, и деревья, и листья, и луг. Что сейчас только понял: веселый ручей - это ты; и ракушка на дне; и звезда, что сияет над ширью полей; и порыв ветерка по весне.