Мигель Анхель Астуриас

Наши романы кажутся европейцам лишенными логики и здравого смысла. Однако они страшны вовсе не потому, что мы хотим испугать читателя. Они страшны потому, что с нами происходят страшные вещи.

Страшно подумать, на что способна крохотная доля вещества, замурованного в нашем черепе.

Любить из под палки нельзя.

Деспоты не терпят конкуренции.

Любить — дарить, отдать по капле, чтобы смог вновь полноводным стать поток. Всегда удел наш — отдавать; и Господом мы созданы: засеять поле семенами, а море — звёздами; и если не исполнил своего предназначенья, то, перед Господом представ, воскликнуть можешь только: «Как нищего котомка - душа моя пуста!»

Бесчисленные мелочи ценя, то, без чего мы все так мало значим, любовь, помилуй, ослепи меня, пойми, мне больше незачем быть зрячим. <...> Ведь всё равно замкнулся жизни круг тех, кто твоей немилостью отмечен. И руки не нужны без чьих-то рук, и не к чему прислушиваться чутко, и ничему глазам ответить нечем, и без любви мертво любое чувство.

Сегодня есть ты, а завтра тебя сменит такой же, как ты. Ни торопливости, ни нетерпенья. Неиссякаем род людской. Вот тут была долина, а сегодня — гора. Там был холм, а нынче — ущелье. Окаменевшее море стало хребтом, а застывшая молния — озером. Пережить все перемены — вот твое назначенье. Ни торопливости, ни нетерпенья. Неиссякаем род людской.

То, что съедаешь живым, живым остается в теле, и поэтому надо есть разных тварей, истекающих жизнью.

В чаше ладоней собирал я тень, капающую из человеческих глаз, чтобы стало больше тьмы, но теперь у меня нет рук, а у людей нет век, под которыми, капля за каплей, копились тьма и мечта. Никто не спит, все бодрствуют, как тот, кто ведет наше судно.

Рай — это место, где ничто человеческое уже не важно нам и не больно, тогда как в аду все болит намного, бесконечно сильнее.