Аника Вишес

По законам всех Девяти миров негоже проламывать голову посланнику мира.

– Как тебе это удалось, мошенник ты эдакий? Если сам Один выносит приговор, увильнуть не удается никому. – Ну, – самодовольно улыбнулся Локи, – не забывай, с кем имеешь дело. Недаром меня окрестили Великим Плутом, ведь так?

... Твое влияние на Тора велико и не всегда ведет его по пути истинного воина. Да, это правда. Но вот чего не учел Всеотец: без тебя Тор слаб. Без Тора слаб Один. Без Одина уязвим весь Асгард!

Знаешь, какой грех страшнее лени и многих других? Самый страшный грех из всех? Это гордыня, милый. Гордыня.

Жалость – это так унизительно. Лучше быть забитым до смерти, чем остаться живым для жалости и сочувственных взглядов.

– ... Я просто взял одну вещь, на время. – Это называется «украл». – Ох, боги! Ну, пусть украл!

Какие же они все-таки никчемные, эти смертные...

Доверь это дело тому, кто хоть что-то смыслит в искусстве обмана.

Очень немногим в этом мире нужна ваша жалость. И я уж точно не один из них.

Так ты хочешь власти? Я-то думал, что всерьез нравлюсь тебе.

– Ты вор. Ты знаешь об этом? – Я Бог Лжи и Великий Плут. Если надо, то и вор. Да, я в курсе.

Сразу видно, ты всегда живешь по правилам. Скучно, размеренно. Никогда не нарушаешь даже малейших запретов, изо дня в день в одних и тех же рамках, границах… Должно быть, это жутко утомляет.

По-твоему, я похож на «бога прошлого»? Я здесь и сейчас, мы реальны так же, как и ваши земные столетия назад.

— А мне нравилось, когда на нас все смотрели. — Почему это? — Ну, — улыбнулась она, — можно было бы представить, что я иду рядом с каким-нибудь героем кино или типа того. — Я не герой, — Локи посмотрел на нее, и девушке показалось, что она заметила в этом взгляде легкую грусть, — и никогда не был героем.

… мне тут трон царя Асгарда, Хранителя всех Девяти миров предлагали, я и то не согласился.

Кажется, я начинаю постигать некую тайну этого мира, но пока завеса только слегка отдернута. Не уверена, что я хочу останавливаться.

Расскажи мне об этом. Но только не теперь, а потом. Когда я почувствую, что смогу понять все, что бы ты мне ни открыл. Думаю, этот момент не за горами.

– Зависть – это одно из самых разрушающих чувств. Ты знал об этом, Фрэнк? А знаешь, почему? Почему зависть так страшна, что ты не можешь спокойно есть, спать, думать о чём-то другом? – Ну и почему же? – Потому, дорогой друг, что я её такой создал. Я сотворил зависть из ржавчины и чернил осьминога, чтобы таким, как ты, всегда было, чем себя занять.

– Как это? Расскажи мне, – вдруг попросила девушка. <…> – Представь себе бурю в пустыне. Песок, который проникает под одежду, забивается в нос, рот и в глаза. Представь, что через поры кожи он проник в твое тело, заполнил твои вены, и ты пересохла, как река. А потом представь, что пошел дождь. Сильнейший ливень, который вымыл из тебя всю эту пыль и снова наполнил твои сосуды. Это как испытать оргазм, – он открыл, наконец, глаза и искоса посмотрел на девушку. – Только это во много раз лучше. Это как заново родиться.

Лицо Алекса приобретало более живой оттенок и точно светилось изнутри от облегчения и наслаждения. Девушка отвернулась, потому что в происходящем ей виделось что-то интимное, что-то, на что неприлично смотреть так, как смотрела она.

Мир в воображении девушки одновременно расширился и сжался до размеров предмета, который она держала в руке. И все ее существо устремилось навстречу ему, как единственному источнику жизни. Она глотала чью-то кровь и чувствовала, как та становилась с ней одним целым, будто две горошины ртути сливаются в одну. Сердце застучало сильнее, гоня возросший поток по венам, и шум его звучал в ушах, становясь похожим на шум волн за окном виллы и сливаясь с ним. Так звучало дыхание мира, Кристина знала это. Сейчас она вообще знала все на свете, она точно воткнула себя, как вилку, в розетку некого единого потока жизни и энергии. И это чувство заставляло смеяться и рыдать одновременно.

На бледный лоб, покрытый испариной, спадала пара черных прядей, придавая всему лицу особое страдальческое выражение.

У меня достаточно храбрости, чтобы снова просто увидеть тебя.

Приступ внезапного волнения точно оглушил ее. Ладони вспотели, пальцы рук крепко сплелись, став непослушными и похожими на холодных мокрых червей, парализованных судорогой. Сердце билось часто, гоня к голове горячую кровь, заставляя лицо пылать.

Произошло кое-что странное. Я сейчас открыла книгу и, кажется, попала в «матрицу». Не знаю, как объяснить. Меня как будто башкой макнули в унитаз. Унитаз из чистого знания и информации.