Анита Амирезвани

Она была вправе требовать власти; лишь алчность и страх других не дали ей достичь того величия, которого она заслуживала.

Ее худшие слабости — упрямство, заносчивость, ревность — были одновременно ее достоинствами.

Ее улыбка отражала нечто более высокое, чем гордость, — это была уверенность в том, что теперь она выполняет свое предназначение.

Мне казалось, что фарр древних царей проник в нее так глубоко, что наполнял ее сиянием. Некоторые сказали бы, что он в ее крови, но я знал, что он в каждой ее жилке, и сердце мое переполнялось гордостью.

Вы были словно львица там, где остальные тряслись от страха.

Есть в мире справедливость, хотя и ходит она непредсказуемыми путями.

Некоторые люди, прощаясь, становятся холодными потому, что лишь так могут вынести разлуку.

Да, Хадидже была рабыней, но в сердце своем она оставалась львицей.

Нам следовало быть умнее шаха, одновременно могущественного и испуганного, умнее всех стен, и ловушек, и стражи, призванной охранять его. Нам следовало опрокинуть весь порядок, созданный, чтоб помешать нам.

Она пришла к намерению столь ужасному, что обратило бы в бегство многих воинов, но она — она не отступит.

Лучше быть невежей, чем трусом.

Ты и не представляешь, как меняются дети. Они начинают жизнь, присоединенные к твоему телу, а вырастают в совершенных чужаков.

Если пинаешь верного пса, даже если он и провинился, то лучше брось ему потом кость. Иначе не удивляйся, когда он вонзит клыки тебе в горло.

Человек, желающий преуспеть при дворе, не должен падать, когда земля сотрясается, потому что, когда она дрожит, вздымается и переворачивается, он разлетится на семьсот семьдесят семь кусков.

Когда она бывала расстроена, то искала спасения в аккуратности.

Роза бессердечна, однако соловей поет о ней всю ночь.

Розу нельзя улучшить, пока у нее не будет сердца розы.

Насколько иная жизнь у цыганок; они по сравнению с нами словно птицы.

Трудно сегодня быть узником, а завтра стать шахом.

Женщины дворца терли друг другу спину, расписывали друг другу тело хной, помогали друг другу в раздирающих родовых муках, омывали друг друга после смерти и держали друг друга за руки в минуты радости или горя. Иногда я им завидовал. Они жили в таком глубоком сочувствии друг другу, будь то любовь или ненависть, что оно окружало их, словно погода.

Пери наделена фарром, царственным сиянием, столь непреодолимым, что и мужи откликались на него, словно подсолнухи, поворачивающиеся за солнцем.

Другие женщины луноподобны, хнычущи и уступчивы. Но не я.

Люди любят обсуждать страдания других, совать пальцы в раны и облизывать, словно это мед. Но я не позволю им есть из моего улья.

Ни одну женщину он не слушал так, как тебя, но именно потому столькие теперь жаждут твоего падения.

— Говорят, мужчины хотят власти, а женщины — покоя. Знаете, в чем правда? — В чем? — И те и другие хотят и того и другого.