Джонатан Франзен

Дети прелестны. <...> Дети всегда были смыслом жизни. Ты влюбляешься, рожаешь детей, потом они вырастают, влюбляются и размножаются. Это и было всегда целью жизни. Беременность. Новая жизнь.

Я-то ревнива. Когда дело касается измены, я становлюсь дотошнее испанской инквизиции. Никакой пощады.

Она чувствовала себя отвергнутой и одинокой. Он впервые ощутил нечто вроде холодности, исходящей от Лалиты, и испугался. То, чего он никогда не мог понять в мужчинах, оказавшихся в сходном положении, сколько бы книг Уолтер ни читал и сколько бы фильмов ни смотрел, вдруг стало яснее ясного: невозможно ожидать искренней любви, не отплатив тем же. Просто быть хорошим недостаточно.

С моей точки зрения, <...> разница в том, что птицы убивают лишь потому, что хотят есть. Не со зла и не ради удовольствия, в этом не задействована психика. Вот почему природу называют мирной. Птицы живут или умирают — но их жизнь не отравлена сожалениями, неврозами и идеологией. В лесу я отдыхаю от собственного гнева.

А отвращение к самому себе — одно из простейших определений депрессии.

Любопытно, что Робинзону Крузо за все двадцать восемь лет жизни на его Острове Отчаяния ни разу не делается скучно. Да, поначалу он сетует на тяжесть и однообразие своих трудов, позднее признаёт, что очень устал, бродя по острову в поисках дикарей, жалуется, что нет трубок и поэтому он не может курить растущий на острове табак, называет первый год с Пятницей своим самым счастливым годом на острове. Но современная потребность в стимуляторах совершенно ему чужда. Возможно, самая поразительная деталь романа — то, что Робинзон растянул три бочонка рома на четверть века; я выпил бы весь ром за месяц, просто чтобы закрыть вопрос.

Воспитывая детей, порой узнаешь о себе довольно неприятные вещи.

Даже у безысходной скуки, к счастью, есть пределы.

Умышленное неведение — вот какой навык необходим для выживания.

Дому ведь важно, чтобы в нем кто-нибудь был. Это не просто существенное обстоятельство, но единственное, что имеет значение. Душа дома — семья. Бодрствующий человек — словно свет в доме. Душа — словно суслик в норе. Что для мозга сознание, то для дома семья. Чтобы постичь сознание дома, вникаешь в домашние дела, в слаженный гул связанных друг с другом жизней, в основополагающее тепло очага. Думаешь о «присутствии», «хлопотах», «суете». Или, наоборот, о «пустоте», «замкнутости». О «неладах».

Слишком глубокое знакомство с любой изнанкой вредоносно. От него не отделаешься.

Идея, лишенная всякой ценности, ничуть не лучше идиотских фантазий.

Вслед за чересчур поспешным сближением — неловкость, ощущение какой-то неопрятности.

В отсутствие стопроцентного решения два половинчатых решения — лучше, чем ничего.

Чем можно упиться, тем можно и захлебнуться.

Греки, изобретатели танталовых мук и сизифова труда, одну пытку упустили из виду: покрывало самообмана, теплое мягкое одеяло, укутывающее страждущую душу, но всегда оставляющее что-то снаружи.