Филип Рот

Разговор — это не обязательно поединок, где ты стреляешь и в тебя стреляют, где ты рискуешь своей жизнью и охотишься за чужой! А слова — вовсе не бомбы и пули, нет, они могут быть маленькими подарками, исполненными смысла.

Кому-то везет, а кому-то и нет. Любая биография — это игра случайностей, и, начиная с зачатия, тирания случая определяет всё. Случай — вот что, я думаю, имел в виду мистер Кантор, хуля то, что он называл Богом.

Старость — это не сражение, это бойня.

Ты идешь к кому-то и думаешь: «Расскажу». Но зачем? Чтобы, как ты надеешься, облегчить душу? Вот почему ты так мерзко чувствуешь себя потом — душу-то ты раскрыл, но если все, о чем ты поведал, действительно ужасно и трагично, тебе становится не лучше, а хуже: обнажение, неизбежное при исповеди, только усугубляет страдание.

Ирония — одно из средств защиты и абсолютно бессмысленна, если твой путь — это путь божества.

Следует, разумеется, помнить и о том, что правильное понимание людей — это не жизнь. Жизнь — это их неправильное понимание, все большее в него углубление, добросовестный пересмотр своих умозаключений и снова неправильный вывод. Заблуждения — вот что позволяет нам жить дальше. И может, самое правильное — перестать беспокоиться о верности или ложности нашего взгляда на людей и просто продолжать идти по жизни. Если тебе удается такое, ты счастливчик.

Детство кончается, когда чужие слёзы становятся для тебя невыносимей, чем собственные.

Тело хранит историю жизни в той же мере, что и мозг.

Отныне все земные напасти стали контролируемы, через строгие интервалы прерываемые рекламной паузой. Телевидение занялось тем, что ему удаётся лучше всего, — превратило трагедию в повседневность. Триумф поверхностного существования...

Если в смерти и есть что хорошее, так это, что и сукиных детей она не минует.

Тебя что-то возвращает к жизни, а потом оно же тебя и убьёт.

Если бывают мужчины, запертые в женских телах, и женщины, запертые в мужских, то почему я не могу быть запертой в этом вот теле вороной? И где такой врач, который сделает, что они там делают, и выпустит меня наружу? Где такая хирургия, что позволит мне быть мной? С кем идти говорить? Куда обратиться, что сделать, как, чёрт подери, выбраться?

А ведь помнила, что шлюхи говорили — вот она, их великая мудрость: «Мужчина не за то платит, что ты с ним спишь, а за то, что потом уходишь».

Я удивил самого себя желанием сказать человеку хорошее, чувствовал, что говорю лишнее, что захожу в объяснениях слишком далеко, чувствовал себя сверхвовлечённым и перевозбуждённым, как в детстве, когда тебе кажется, что в новом мальчике на улице ты нашёл единственного друга, и ты ведёшь себя совершенно не так, как обычно, открываешься куда больше, чем тебе самому хочется.

Подсознание — над ним ведь никакого контроля нет. Это как правительство. Это и есть правительство. Снова и снова правительство, оно самое. Заставляет тебя делать то, чего ты не хочешь делать.

Ненависть — опасная вещь. С ней ведь как: начнёшь — и не остановишься. Зайдёшь в сто раз дальше, чем хочешь. Её трудней держать под контролем, чем что-либо другое на свете. Легче пить бросить, чем ненависть обуздать.

Ты нечто и в то же время ничто.

Умножая, мы обязательно получаем произведение. Умножая небылицы, мы вовсе не обязательно получим «произведение художественной литературы».

Люди иногда терпят неудачи. Почему? Потому что удача не терпит некоторых людей.

Скажем просто: качества личности, а не количество наличности — таков был основной критерий оценки человека у наших родителей.

В принципе, я не против некоторых вещей, но есть некоторые вещи, против которых я в принципе.

Ничто на свете не длится вечно, но ничто не проходит бесследно. А ничто не проходит бесследно, потому что не длится вечно.