Герман Гессе

Однажды в молодые годы им светил свет, однажды им дано было увидеть звезду и последовать за ней, но затем пришёл насмешливый разум мира сего, пришло малодушие, пришли мнимые неудачи, усталость и разочарование, и они снова потеряли себя, снова перестали видеть.

Женщина, любовь и сладострастие в ответе за всё в мире, за всю свистопляску страстей и вожделений, супружеской неверности, смерти, убийства, войны.

Но как только он отправлялся к ней на ложе, всё это забывалось и обращалось в ничто, так волшебно влекла его её улыбка, так сладостно было гладить ему её стройные члены, таким множеством цветов, запахов и теней расцветал сад наслаждения её молодым телом.

Между тем и покой тоже — это нечто живое, и, как всё живое, он растёт и идёт на убыль, выдерживает испытания и претерпевает изменения.

Он совершил побег, побег внезапный и необдуманный, но не позорный. Он покинул пост, оказавшийся ему не по силам; бежав, он сознавался перед собой и перед тем, кто мог следить за ним, в своей несостоятельности, отказывался от каждодневной бесполезной борьбы, признавал себя побитым и побеждённым.

А для воспоминаний память чувств — почва более питательная и глубокая, чем самые лучшие системы и методы мышления.

В любом начале волшебство таится, Оно нам в помощь, в нём защита наша.

Цветок сникает, юность быстротечна, И на веку людском ступень любая, Любая мудрость временна, конечна, Любому благу срок отмерен точно.

Почти забытое удовольствие: стоять перед незнакомыми книгами, запускать в них наугад руку и выуживать какой-нибудь том, поманивший тебя позолотой ли, именем ли автора, форматом или цветом переплёта из кожи.

Всё стало опять новым, таинственным, многообещающим, всё, что было когда-то, могло вернуться, и могло произойти ещё много нового. Счастье свободы и независимости пробирало его, как крепкий напиток; как давно не знал он этого ощущения, этой великолепной и прелестной иллюзии.

Подлинные личности встречались как-никак редко, и каждая такая фигура была везением и подарком.

Мир, весь мир имеет ко мне отношение и вправе притязать на мою причастность к его жизни. Ведь мир с его жизнью был бесконечно больше и богаче, он был полон становления, полон истории, полон попыток и вечно новых начал, он был, может быть, хаотичен, но он был родиной всех судеб, всех взлётов, всех искусств, всякой человечности, он создал языки, народы, государства, культуры и увидит, как всё это умрёт, а сам будет существовать и тогда.

Он вдохнул немного воздуха в мою духоту.

Минуты огромной боли или потрясений, и в мировой истории тоже, обладают убедительной силой необходимости, они зажигают в душе чувство щемящей актуальности и щемящего напряжения. Потом, как следствие потрясения, может произойти нечто прекрасное и светлое или нечто безумное и мрачное; в любом случае, то, что произойдёт, будет казаться великим, необходимым и важным и резко отличаться от происходящего повседневно.

Прощание всегда будит воспоминания.

Есть натуры, которые, заплатив жертвами за какое-то положение в жизни, будь то служба, брак или профессия, ухитряются именно из-за этих жертв так полюбить его и так сжиться с ним, что оно становится их счастьем и их удовлетворением.

Всё, даже самое прекрасное, преходяще, коль скоро оно стало историей, земным явлением. Мы знаем это и можем грустить по этому поводу, но не пытаться всерьёз изменить что-либо, ибо изменить это нельзя.

Взгляд на звёздное небо и наполненный музыкой слух перед сном — это лучше, чем все твои снотворные снадобья.

Каплями золотого света падали в тишину звуки, падали так тихо, что сквозь них было слышно пение старого фонтана, бившего во дворе. Мягко и строго, скупо и сладостно встречались и скрещивались голоса этой прелестной музыки, храбро, весело и самозабвенно шествуя сквозь пустоту времени и бренности, делая комнату и этот ночной час на малый срок своего звучания широкими и большими, как мир.

И что толку было протягивать тебе руку, если моя рука была пуста и ничего я не мог дать тебе, ни совета, ни утешения, ни дружбы, поскольку наши пути пошли в совершенно разные стороны?

А если я не разделяю твоих забот и печалей и не заражаюсь ими, то из этого не следует. что я не уважаю их и не принимаю всерьёз.

Нам ничего не оставалось, как разойтись, потому что ни один из нас не мог другому ничего дать и не был способен отнестись справедливо к другому.

Наше счастье, что эта история совершенно изжила себя и мы можем над ней смеяться.

Не бывает благородной жизни без знания о бесах и демонах и без постоянной борьбы с ними.

Когда я говорю с тобой, ты слышишь язык, выражения которого знакомы тебе только наполовину, а нюансы и прихоти незнакомы совсем, ты слушаешь истории о неведомой тебе жизни и форме существования; большая часть их, даже если тебя это интересует, остаётся для тебя чужой и в лучшем случае полупонятной.