Хуан Рамон Хименес

Явилась чёрная дума, как будто бы птица ночи в окно среди дня влетела. Как выгнать её — не знаю! Сидит неподвижно, молча, цветам и ручьям чужая.

Полночь, спасибо! Всё замолкает... Отдых какой, отрада какая! Бриз над полями тихо летает. Дышит спокойствием даль морская... В небе застыла звёздная стая, трепетно-белая и золотая... Полночь, как славно! Всё замолкает...

Это не ты среди камыша журчишь, вода золотая речная, — это моя душа. Это не птица, спеша к радуге зеленокрылой, крылья раскрыла — это моя душа. Это не ты, сладко дыша, стала под ветром розовоцветной, ветка, — это моя душа. Это не ты течешь из ковша заката, песенный ливень неодолимый, — это моя душа.

Утешаются сосны дождями; розы - листвой зеленой; а мужчина - женщиной, звездами, апельсином?..

По закатному золоту неба журавли улетают... Куда? И уносит река золотая золоченые листья... Куда? Ухожу по жнивью золотому, ухожу и не знаю — куда? Золотистая осень, куда же? ... Куда, золотая вода?

Спускаюсь в сад и женщин встречаю... Я бы мог взять мысленно за руку вон ту... Беру — цветок... Теперь они в фонтане... О женщина, постой!.. Лишь звезды в нем. А звезды не ухватить рукой.

Конь, черноты чернее, вынес из моря, впрягаясь в волну, женщину — белую белизну. И помчалась по пляжу округлость нагая, переплетая белый и чёрный цвет. И, словно собака, волна, округлая и тугая, не отступая, не отставая, на мокрый песок набегая, катилась за ними вслед.

Прогресс не в том, чтобы множить вещи.

Нам недолгая жизнь дана. Жизнь вещей и та коротка. Остаются навеки одни имена: Не любовь — о любви строка, Не цветок — названье цветка.

Что с музыкой, когда молчит струна, с лучом, когда не светится маяк? Признайся, смерть, — и ты лишь тишина и мрак?

... Чёрный ветер, а в чёрном ветре ледяная луна бела. Я бреду по дороге — мёртвый, в сонном свете, но наяву; и мечтаю, мертвец, о жизни, безнадёжно немой, зову тех, кто сделал меня безгласым... Пусть искусаны до крови мои губы, но снова красной стала кровь моя от любви. Сердце требует возрожденья, тело — сильных и нежных рук, улыбнуться мечтают губы и, прорвавши порочный круг, искупить проливные слёзы всех изведанных мною мук. Только разве отпустит сердце глубочайшая из могил? Завтра год, а быть может — больше, как его я похоронил. Холодок сентиментализма. Чёрный ветер. Луна — бела. В эту Ночь Всех Святых повсюду причитают колокола.

Полнолунье наполнено запахом розмарина. Над морем прозрачным и необозримым соцветья созвездий горят серебром старинным. По белым холмам нисходит весна в долину. О сладость мёда, о бриз, пролетевший мимо! По лугам бы помчаться в порыве неодолимом! Поле — в глазури, в лазури — небес глубины. И жизнь становится сказкой неповторимой, и бесшумно ступает любовь по тропе незримой.

Пришёл, как жизнь, короткий, прощальный, тихий вечер. Конец всему родному... А я хочу быть вечным! Листву в саду кровавя и душу мне увеча, пылает медь заката... А я хочу быть вечным! Как этот мир прекрасен! Не задувайте свечи... Будь вечным, этот вечер, и я да буду вечен!

У хрупкого хрусткого ветра цветочный и солнечный вкус... Какой удивительно грустный ветра и сердца союз! Уже начинается осень; лирический бард — соловей - оплакал багряные листья средь колких, как солнце, ветвей. Дождит временами. Всё чаще - всё слаще! — любовный озноб, и женщины призрак знобящий не выгнать из яви и снов. И плоть уже стала не плотью: она, как морозный цветок, при вспышках желанья теряет за лепестком лепесток.

Не забывай меня, нечаянная радость! Чему когда-то верилось — разбилось, что долгожданным было — позабылось, но ты, неверная, нечаянная радость, не забывай меня! Не позабудешь?

Душу мне солнце заката озолотило вчера. Золото вынул я ночью, глянул. Одна мишура! Сердцу луна на рассвете бросила горсть серебра. Двери я запер наутро, глянул. Одна мишура!

О разум, дай мне точное название вещей! ...чтоб слово мое стало самою вещью, воссозданной душой моею вновь. ...чтоб те, которые вещей не знают, через меня бы познавали вещи, чтоб те, которые о них забыли, через меня о них бы вспоминали, и даже те, кто любит эти вещи, через меня б их постигали снова... О разум, назови мне имя точное своё, его, моё, вещей!

Мы спим, и наше тело - это якорь, душой заброшенный в подводный сумрак жизни.

Казнить захочешь, так казни! Но все ж, господь, повремени... О, ради звонкого светила, и бабочки золотокрылой, и ради трели соловья, и придорожного репья, и ради рощи апельсинной, и роз, и звезд на небе синем, и ради сумрачной сосны, и перламутровой волны, и ради губ, как вишня, красных, и ради глаз больших и ясных... меня казнить повремени! …Но коль захочешь — то казни...

По вершинам деревьев пойду и тебя уведу. Как под ветром вершина меняет цвет, так и в любви постоянства нет, ветра порыв, случайный каприз - возникли и сникли любовь и лист. По вершинам деревьев пойду и сам пропаду.

Завесу грусти, смех, сорви! Ведь быть чему — не миновать. Так умирайте от любви и заставляйте умирать!

Сухим листом удержан завороживший луч или лучом листок завороженный?

Мы думали, что всё на свете Забвенье, щебень и зола… А в сердце правда улыбалась И часа своего ждала. Слеза — горячею кровинкой на белом инее стекла… А в сердце правда улыбалась и часа своего ждала.

Это дерево с ветхой листвою стало солнечным шаром литым, - это дерево скорбное стало склепом мертвенным… и золотым. Приготовилось к смерти спокойно, примирилось уже, что мертво… Два томительных месяца муки позлатили страданья его.

В лазури цветы граната. Веселье в ладу с тоской. Мужчине море законом, а сердцу — ветер морской!