Майгулль Аксельссон

Подлинная доброта молчалива. У неё в запасе много поступков, но ни единого слова.

Горе надобно пережить. К тому же горе заразно, а люди этого боятся и поэтому готовы пойти на все, чтобы не дать горевать тому, у кого есть для этого основания. Они лгут. Они читают мораль. Они пронзительно кричат и хохочут, чтобы заглушить скорбь.

Озлобленность — это сопутствующее заболевание. Оно поражает тех, кому не дают отгоревать свое. А я жила в эпоху, не признававшую горя, искавшую вместо него проблему. С проблемой ведь проще, тут требуется лишь принять меры, а горе надобно пережить.

Почему ты сделал грехом зависть, а не злорадство? Лучше было бы наоборот. Чтобы большим грехом было сказать «Пусть у нее не будет!», чем «Пусть будет и у меня!». Отчего тот, кого лишили всего, не смеет даже мечтать?

— Нет, почему же, один минус есть. Только я не способна разобраться, что это — психологическая проблема личного порядка или следствие квантового скачка. Я лишилась доверчивости. Никому не могу довериться. — Доверчивости? Не вижу для нее никаких оснований. — Вы тоже никому не доверяетесь? — Я доверяюсь Богу... Но людям? С какой стати доверяться людям? Они способны на всё.

— А это, наверное, здорово — верить? Это упрощает жизнь? — Корректным ответом будет «нет». Вера, строго говоря, не является ни способом получения удовольствия, ни средством упрощения жизни. — А какой настоящий ответ? Некорректный? — Настоящим ответом будет «да». Верить — это здорово.

Хуже было с завистью, ядовито-зеленым стеклянным осколком, который пару раз вспыхивал в глазах Эллен.

В этом доме один день размеренно перетекал в другой, и каждый день вмещал все другие дни, они набегали, как волны на берег моря. Этот ритм успокаивал, и сама его повторяемость утешала всякую тревогу, умиротворяла всякий гнев.

Она все так же брела по жизни, уткнувшись в очередную книгу.

От разбитых иллюзий иной раз больнее, чем от разбитой челюсти.

Мы сами выбираем себе жизнь <...> И вовсе не обязательно сразу хватать ту, что предлагают.

Самое противное в большинстве мужчин — что они метят в главные герои не только собственной жизни, но и жизни своей женщины, а Маргарете как-то совсем неохота стать эпизодическим персонажем собственной биографии.

... ни одно из обвинений, бросаемых мне вслед, не страшней тех, что я сама вечно повторяю себе под нос.

Я боялась всегда. Быть некрасивой или чересчур красивой. Боялась слишком сблизиться с другим человеком и так же точно боялась быть брошенной. Боялась, что меня высмеют. Боялась, что уличат в ошибке или то осудят за гордость, если окажусь права. Такая жизнь изматывает. Под конец сил больше не остается, все их источники пересыхают, и хочется просто вылезти из нее прочь. Превратиться в кого-нибудь другого.

У дня есть слова, а у ночи только настроения.

В этом мире не принято обнажать свои раны, это мир, где о горе полагается говорить понизив голос и отводя глаза. Если вообще говорить о нем, если горе не погребено так глубоко, что уже не докопаешься.

Мне не нужна такая жизнь, думает Мэри. На лбу открываются поры, оттуда выступают крохотные капельки пота. Не нужна! Но слишком поздно. А что тебе тогда нужно? Отдайте мне мою непрожитую жизнь. Не выйдет. Увы. Она уже занята

Наверное, мое дыхание замерзнет, подумала я, наверное, оно повиснет в воздухе, будто клочок сахарной ваты.