Шарль Бодлер

Я не знаю, какого мнения женщины о поколении, предметом которого они иной раз являются. Некоторые утверждают, что они должны находить это совершенно естественным; другие же думают, что они должны над этим смеяться. Таким образом, разделяют всех женщин на тщеславных и циничных. Что касается меня, то я нахожу, что настоящие женщины могут быть только горды и счастливы своим благодетельным воздействием.

Я также эгоистичен как дети и больные. Когда я страдаю, то думаю о любимых людях. О вас я почти всегда думаю в стихах, и когда стихи готовы, я не умею побороть желания показать их той, которая мне их внушила. И в то же время я сам прячусь, как человек безумно боящийся смешного, — не заключается ли в любви какого-то смешного элемента? — в особенности для тех, которых она не коснулась.

В конце концов, я не имею права отражать удары, которые моему кумиру заблагорассудится мне наносить. Вам нравится меня выгонять, — мне нравится вас обожать.

В жизни каждого бывают дни сомнений и решений, когда выражения дружбы, одного взгляда, какой-нибудь записки достаточно, чтобы толкнуть вас на глупость или безумство!

Блеск редкостных камней в разрезе этих глаз. И в странном, неживом и баснословном мире, Где сфинкс и серафим сливаются в эфире.

Кто изваял тебя из темноты ночной, Какой туземный Фауст, исчадие саванны? Ты пахнешь мускусом и табаком Гаванны, Полуночи дитя, мой идол роковой. Ни опиум, ни хмель соперничать с тобой Не смеют, демон мой; ты — край обетованный, Где горестных моих желаний караваны К колодцам глаз твоих идут на водопой.

Дух справедливости и милосердия вытекает из самой силы, какую дает она своему обладателю.

Есть запахи, чья власть над нами бесконечна: В любое вещество въедаются навечно. Бывает, что, ларец диковинный открыв (Заржавленный замок упорен и визглив), Иль где-нибудь в углу, средь рухляди чердачной В слежавшейся пыли находим мы невзрачный Флакон из-под духов: он тускл, и пуст, и сух, Но память в нем жива, жив отлетевший дух. Минувшие мечты, восторги и обиды, Мечты увядшие — слепые хризалиды, Из затхлой темноты, как бы набравшись сил, Выпрастывают вдруг великолепье крыл.

Я расстаюсь с моей печалью В томленье странном, И, словно парусник, отчалю К далёким странам. В твоих глазах ни тени чувства, Ни тьмы, ни света - Лишь ювелирное искусство, Блеск самоцвета. Ты, как змея, качнула станом, Зла и бездушна. И вьёшься в танце неустанном, Жезлу послушна. И эта детская головка В кудрях склонённых Лишь балансирует неловко, Словно слонёнок. А тело тянется, — как будто, В тумане рея, Шаланда в зыбь недвижной бухты Роняет реи. Не половодье нарастает И льды сдвигает, - То зубы белые блистают, Слюна сбегает. Какой напиток в терпкой пене Я залпом выпью, Какие звезды упоенья В туман просыплю!

У мужчины есть только два пути — либо он становится рабом женщины, либо превращается в палача, убийцу, терзающего её тело и душу.

Моя душа тебе покорна, Тебе, мой цвет, свеча моя. Ты — вспышка жаркого огня Во тьме моей Сибири черной.

Владеет Музыка, как море, часто мной! К тебе, моя звезда, я Под сводом пасмурным иль сквозь эфир пустой Свой парус поднимаю.

Под твой атласный башмачок, Под ноги в шелке, — положу я Мою восторженность большую, И дарование, и рок!

С твоею ленью не сравнить И зелья самые густые, А ласки знаешь ты такие, Что можешь мертвых воскресить!

А иногда, чтоб утолить Всю ярость тайного желанья, Ты искренне свои лобзанья С укусом можешь подарить.

Из-за излома злых бровей Твой облик кажется мне диким И с ангельским не схож он ликом, Колдунья с живостью очей. О ветреница дорогая! О страшная любовь моя! Как идолов жрецы, так я Тебя смиренно обожаю.

Тебя, как небосвод ночной, я обожаю; Ты — урна горести, молчальница большая, И тем сильней люблю, чем ты бежишь сильней. Неумолимый зверь, Жестокая! Тебя я За эту холодность сильнее обожаю.

Свободный человек любовью к морю полн. То зеркало твое. Свою ты видишь душу В движеньи вечном волн, прибоем бьющих в сушу; И, словно разум твой, горька пучина волн.

Позабыв про врагов и что над бытием Нашим тяжко довлеют печали пустые, Счастлив тот, кто сумеет в пространства иные Вознести себя кверху могучим крылом.

Всех возлюбив, поэт встречал лишь подозренья; От кротости его смелея с каждым днем, Все слушали: кому возносит пени, Жестокость испытать хотели все на нем.

Нам разрушая плоть, рассудок наш терзают Безумие, и страх, и скаредность, и вздор. Собою совести любезный нам укор Питаем также мы.

Голубка моя, Умчимся в края, Где всё, как и ты, совершенство, И будем мы там Делить пополам И жизнь, и любовь, и блаженство. Из влажных завес Туманных небес Там солнце задумчиво блещет, Как эти глаза, Где жемчуг-слеза, Слеза упоенья трепещет. Это мир таинственной мечты, Неги, ласк, любви и красоты. <...> Взгляни на канал, Где флот задремал: Туда, как залётная стая, Свой груз корабли От края земли Несут для тебя, дорогая. Дома и залив Вечерний отлив Одел гиацинтами пышно. И тёплой волной, Как дождь золотой, Лучи он роняет неслышно. Это мир таинственной мечты, Неги, ласк, любви и красоты.

Работать — значит работать беспрестанно; это значит не предаваться более ни чувствам, ни мечтаниям, а быть чистой волей в непрерывном движении.

О, боже! дай мне сил глядеть без омерзенья На сердца моего и плоти наготу!

В объятиях любви продажной Жизнь беззаботна и легка, А я — безумный и отважный - Вновь обнимаю облака.