Вера Полозкова

Мне с тобой во сто крат отчаяннее и чище; Стиснешь руку – а под венец или под конвой, - Разве важно? Граната служит приправой к пище – Ты простой механизм себя ощущать живой.

Он звонит, у него тяжелый день – щетину свою скребя: «я нашел у скамейки желудь, вот, и кстати люблю тебя». Эти песенки, «вот теперь уж я весь твой», «ну ты там держись». Все сокровища. Не поверишь, но их хватит тебе на жизнь.

Выйдет к микрофону, буркнет Что-нибудь — и зал в огне. Приходи же, Ваня Ургант, И скорей женись на мне.

Я вся бронзовая: и профилем, и плечом. Я разнеженная, раскормленная, тупая. Дай Бог только тебе не знать никогда, о чем Я тут думаю, засыпая.

В освещении лунном мутненьком, Проникающем сквозь окно, Небольшим орбитальным спутником Бог снимает про нас кино. Из Его кружевного вымысла Получился сплошной макабр. Я такая большая выросла, Что едва помещаюсь в кадр.

Я войду к тебе без стука С миной безразличия. Замечательная штука Мания величия!

У тебя есть пульт от меня. Все кнопки. Тело – хром, глаза – как система призм. Ты живешь в моей черепной коробке. Там отныне полный абсолютизм.

... И распнет ведь. Не на Голгофе. Ты – быстрее меня убьешь. Я зайду к тебе выпить кофе. И умру У твоих Подошв.

Обезболивающее превращает в овощ, Сам живой вроде бы, а мозг из тебя весь вытек. Час катаешься по кровати от боли, воешь, Доползаешь до кухни, ищешь свой спазмолитик – Впополам гнет, как будто снизили потолок – Вот нашел его, быстро в ложечке растолок И водой запил. А оно все не утихает, Все корежит тебя, пульсирует, муку длит, Будто это душа, или карма твоя плохая Или черт знает что еще внутри у тебя болит.

Помни, что ни чужой войны, ни дурной молвы, Ни злой немочи, ненасытной, будто волчица - Ничего страшнее тюрьмы твоей головы Никогда с тобой не случится...

И никто не висит у него на шее, ну кроме крестика на шнурке. Этот крестик мне бьется в скулу, когда он сверху, и мелко крутится на лету. Он смеется и зажимает его во рту.

Маленький Мук, глаза у тебя – пейот. Солнечный психоделик, слоист, игольчат. Смотришь и знаешь – этот меня прикончит. Этот меня, скорее всего, добьет.

Лето ползет июлем как дрожжевым Тестом. Лицо черно, как дорожный битум. Не столько щемящей горечи по убитым, Сколько тоскливой ненависти к живым.

Довольствуйся малым, мой свет, учись ничего не ждать. А то так и будешь годами ждать, словно Вечный Жид. Радуйся мелочи, сразу станет чуть легче жить. Сразу снидет на голову божия благодать.

Если кто-то подлый внутри, ни выгнать, ни истребить, Затаился и бдит, как маленькая лазутчица. Ай спасибо сердцу, оно умеет вот так любить – Да когда ж наконец разучится.

Построенье сюжета странно, Цель трагически неясна: У нас не совпадают столицы, страны, Интересы, режимы сна.

Я специалист по бесперебойной подаче слез — Ты воспитал в себе выдержку партизанью. Ты пьешь кофе в Гостином — я ем в «Маяке» лазанью, Ты по бизнесу в Хельсинки — я в колонию под Рязанью Предотвращать резистентный туберкулез.

Не сходи с горизонта, Тим, но гряди, веди Путеводным созвездием, выстраданной наградой, Ты один способен меня обрадовать — значит, радуй, Пламенем посмеивайся в груди И не уходи.

Дорогой товарищ Небесный Вождь, утолитель духовных жажд. Ниспошли нам, пожалуйста, мир и дождь, да, и хлеб наш насущный даждь. Я служу здесь осени двадцать две, я стараюсь глядеть добрей. Если хочешь пыточных в голове — Не в моей.

Моногам — стереогам. Часто поднимают гам. Моногам стереогаму Морду бьет по четвергам. Тот родного моногама Нежно гладит по рогам.

Добрый гетер, злобный гом. Спасены один в другом. По субботам гетер гома Кормит вкусным пирогом. Гом же гетера считает Ретроградом и врагом.

Он ей привозит из командировок Какие-нибудь глупости: магнит С эмблемой, порционный сахар, Нелепое гостиничное мыльце, Нездешнюю цветастую банкнотку, Наклейку с пачки местных сигарет. Она его благодарит, смеется. Она бы тоже что-нибудь дарила? Оторванную пуговицу, степлер, Счета за коммунальные услуги, Просроченный талончик техосмотра, Зубную пломбу, тест с одной полоской, Сто двадцать пятый тест с одной полоской, - Но это далеко не так забавно. А больше ничего не остается. Да нечего рассказывать, хороший. Давай-ка лучше ты мне расскажи.

Фильм, в котором почти непроизводима речь. Она пишет ему откуда-нибудь «тут сыро» – Он ей очень рекомендует себя беречь. И они никогда не осуществляют встреч – А на сэкономленные отапливают полмира. Ему скопленной нежностью плавить льды, насыпать холмы, Двигать антициклоны и прекращать осадки. Ей на вырученную страсть, как киту-касатке, Уводить остальных от скал, китобоев, тьмы. Славно съездить, мой милый, мягкой тебе посадки. Познавательной мне тюрьмы.

Что изменится, бэйб? Мне исполнилось двадцать два, Ты оброс и постригся несколько раз подряд, Все шевелишь, как угли, во мне чернеющие слова, И они горят. Что изменится, бэйб? За тобой происходит тьма; Ты граница света, последний его предел. Главное, чтоб был микрофон отстроен, спина пряма, Чтобы я читала, а ты на меня глядел. Что изменится, бэйб? Ты красивый, как жизнь сама - У меня никогда не будет важнее дел. Мне исполнится тридцать два или сорок два, Есть уверенность, что виновником торжества Ты пребудешь впредь; Это замкнутый цикл: тебе во мне шевелить слова, Им гореть, а тебе на огонь смотреть. Подло было бы бросить все или умереть, Пока я, например, жива.

Это больше не жизнь, констатирует Грейс, поскольку товаровед: Безнадежно утрачивается форма, фактура, цвет; Ни досады от поражений, ни удовольствия от побед. Ты куда ушел-то, кретин, у тебя же сахарный диабет. Кто готовит тебе обед? Грейси продает его синтезатор – навряд ли этим его задев или отомстив. Начинает помногу пить, совершенно себя забросив и распустив. Все сидит на крыльце у двери, как бессловесный большой мастиф, Ждет, когда возвратится Стив. Он и вправду приходит как-то – приносит выпечки и вина. Смотрит ласково, шутит, мол, ну кого это ты тут прячешь в шкафу, жена? Грейс кидается прибираться и мыть бокалы, вся напряженная, как струна. А потом начинает плакать – скажи, она у тебя красива? Она стройна? Почему вы вместе, а я одна?..