Андрей Павлович

– Нет, детка, ты не невидимка. Ты – видимка. Ты видишь то, на что другие только смотрят, – говорит дедушка. – И я плачу не по Дику. Я плачу по неспособности любить всех, кого должен любить. – А разве любить должны? – Нет, Полюшка. Не должны. Оттого я и плачу. Идём домой.

– Животные и некоторые дети лучше взрослых хотя бы тем, что они не играют роли. Или хотя бы изредка меняют амплуа, – обращается дедушка к дубовому письменному столу и гасит бычок в пепельнице. – Если станешь такой – собственноручно пристрелю, чтобы не мучилась! – совершенно серьёзно говорит дедушка Поле. – Ты не представляешь, какая это страшная пытка – жить, когда весь мир тебе должен. Куда ни плюнь – сплошные должники, и никто ничего отдавать не собирается. Я понимаю Дика. Понимаю, почему он умер. Но у меня есть вы. Меня больше. Я сильнее. Сильнее ровно на вашу любовь – бабушкину и твою. Потому мне не так тяжела и мучительна ноша любви невзаимной.

— Отнюдь не будучи Форисеем, позволю себе однако заметить, что молодой женщине непристало прогуливаться одной в такое время. — Ну ты даешь! — Позвольте спросить, чем я Вас так удивил? — Ну так у меня ночью самая работа, выезд за выездом. — Так Вы врач скорой помощи! — Ага! — А кто же тогда? — Путана. — ?! — Путана, путана. Ночная бабочка. Ну, кто же виноват... [После долгого молчания] — Ну что же, это тоже неплохая профессия. Работа живая, с людьми. Знаете ли, главное от работы удовольствие получать!