Володя Шарапов

— Этих денежек нам с Лёлей на целый годок хватит! — Ты ещё проживи этот год...

Здесь сильно штормит. Боимся, как бы не потонуть. Приятель наш по болезни уволился. Шлю тебе с ним, Анюта, живой привет. Будь с ним ласкова. За добрые слова одень, обуй, накорми.

— Мы сами не очень-то знаем цену нашим подаркам. Лет сто назад далеко отсюда, в городе Париже, жил студент-музыкант, который очень любил девушку. Но эта девушка почему-то вышла замуж за его друга, и студент подарил им на свадьбу марш, который он написал перед венчанием в церкви Оноре Сен-Пре,  — денег на другой подарок все равно у него не было... — И что? — Он преподнес подарок невестам всего мира. — А как звали студента? — Его звали Феликс Мендельсон-Бартольди...

— Это и я так могу! — А чего ж сыграть-то? — «Мурку»!

А не было у тебя, говорят, сукин сын, — умысла на теракт?

— Вы счастливы? — Счастлив, война кончилась, столько дел... — Знаете, в ваши годы я тоже был счастлив. Было огромное счастье. А потом оно как-то уменьшалось, уменьшалось... Уменьшалось и стало совсем маленьким, маленьким. Как камень в почке.

Не стрелять! Подожди! Левченко, стой!

... но с каждым разом продолжал удивляться, как много сил затрачивают люди, чтобы выглядеть не тем, кем они являются в жизни на самом деле...

Ну, так ты же у меня женщина понятливая. За что и ценю.

Я сидел, отвернувшись к окну, и, может, впервые в жизни думал о том, что власть над людьми — очень сильная и острая штука, и может быть, именно тогда поклялся на всю жизнь помнить, какую цену ты или другие люди должны заплатить за сладкие мгновенья обладания ею...

Нет ничего слаще этой первой утренней затяжки, когда горячий сухой дым ползет в легкие, заливая голову мягкой одурью, и тело наполняется радостным ощущением бездельного блаженства, когда точно знаешь, что у тебя есть несколько свободных от беготни, суеты и забот минут, отданных всецело пустому глядению в потолок и удовольствию от горьковато-нежного табачного вкуса.

Из всех командиров, которых мне довелось увидеть на фронте, настоящими были только те, кто ощущал свою власть как бремя ответственности, а не как право распоряжаться…

— Ты убил его, — упрямо повторил я. — Да, убил и не жалею об этом. Он бандит, — убежденно сказал Жеглов. Я посмотрел в его глаза и испугался – в них была озорная радость.

Самое дорогое — глупость, за неё дороже всего приходится платить.

… но поиск ведёте в правильном направлении.

— Ты убил человека. — Я убил бандита.

Если закон один раз подмять, потом другой, а потом им дырки в следствии затыкать, как нам с тобой будет угодно, то это уже не закон будет, а кистень.

Я, когда разведротой командовал, любил к наблюдателю нового человека подсылать — старый ему видимую обстановку докладывал, а тот свежим глазом проверял. И, представьте, очень удачно это порой получалось, потому что у наблюдателя от целого дня напряженного всматривания глаз, что называется, замыливался; он, чего и не было, видел и, наоборот, не замечал порой того, что вновь появлялось.

Коты от удовольствия крутят хвостами. Это, правда, не значит, что, если им крутить хвосты, они получат удовольствие.

Самая дорогая вещь на свете — это глупость. Потому как за нее всего дороже приходится платить.

— Но ты же сам понял, что Груздев не виноват. — Допустим, что ты прав. Но нельзя его отпускать. Хотя бы потому, что убийца поймёт — с Груздева сняты подозрения. Он затаится, ляжет на дно. И что тогда? — Да почему же Груздев должен из-за за этого бандита в тюрьме париться? Для него каждый день в тюрьме десять лет жизни стоит! — Послушай, Шарапов, не распускай сопли! Здесь МУР, а не Институт благородных девиц. Убита женщина, а убийца разгуливает на свободе. А он должен сидеть в тюрьме! — Но ведь Груздев... — Будет сидеть!!! Я сказал!