Эдвард Ньюгейт

— Мы можем уйти. — Эдвард, я не могу. — Что не можешь? — Я не могу представить себя где-то еще. — Что? Ты это всерьез? — Да, потому что ты нормальный, а я — нет. — Неправда, я ненормальный. Я безумно тебя люблю.

— Как бы то ни было, должен сказать, что это очень больной юноша. Он страдает патологической лживостью — один из самых острых случаев в моей практике. За все те годы, что я с ним знаком — я так и не открыл его истинного лица. Вполне возможно, что он лишь пустая оболочка и не способен на истинные чувства. Он неизлечим. — Позвольте мне не согласиться, доктор. Неизлечимых не бывает. Собственно, я полагаю, что ваш юноша исцелился. — И что же его исцелило? — Не что, а кто.

— Мои родители умерли, когда мне было шесть и меня отправили в сиротский приют в Лондоне. Жуткое место... Но занятное для того, кого интересует человеческая природа. В каком-то смысле, я ему благодарен. — За что? — Горести имеют свойство закалять характер. Именно в приюте я понял, каким будет труд всей моей жизни — помогать тем, кто брошен и несчастен, подарить этим беднягам хоть немного добра и надежды в жестоком мире.

— Мы отличаемся от других заведений социальным статусом наших пациентов — все из лучших семейств Европы. Вот, например, Теренс — наследник крупнейшего железнодорожного состояния на континенте. — А какова природа его расстройства? — Страдает полным отсутствием интереса к поездам. — И родня его упрятала?

— А Вы не пытаетесь исцелить своих пациентов? — Исцелить? С какой целью? — Ну... Чтобы снова привести их в чувство. — И сделать из счастливого коня несчастного человека?

— Меня всегда занимали болезни разума. — Священника тоже, но ему-то гарантирован рай, а вам какая выгода? — Радость от помощи тем, кто пребывает в аду. Видите ли, из всех напастей я не знаю более жестокой, чем безумие. Оно лишает человека разума, достоинства, самой души. И делает это так медленно, без сострадания.