Екатерина Петрашень

— Выставила, значит, Костю. — Ну что ты, Коля. Он сам предложил, честное слово. — Вот смешно: в его комнате чужое счастье живет. — Может, и у него образуется.

— Когда в ремесленном была, белье продала... на босоножки. И еще простыню. Мы с ребятами на те деньги в кино ходили, мороженое ели. — Это к делу не относится. То мороженое растаяло давно. — Нет, относится. Может, в моей жизни это самое большое пятно.

— А что ты знаешь о борьбе колониальных народов? — Индия, и другие тоже страны... Прежде с них соки тянули, а теперь они хотят жить по-своему. — У-у-у, ну, теперь держись, мировой капитализм, — сама Катька на бой вышла! — Ну и вышла! На тебя надеяться, что ли?!

— Я готова. — Светофор! — Чего? — Я говорю: для Южной Америки — вполне подходяще. — Чего-чего? — Природа там разноцветная — пальмы, зебры, кенгуру... — А ну сматывайся отсюда! Сматывайся отсюда. — Уж и пошутить нельзя. — Давай топай отсюда, академик, пока цел! — Да ведь я... — Жену себе заведи, с ней и шути, ей про зебров рассказывай!

Какой вы сегодня...самостоятельный.

Здесь рот не разевай — гайка влетит

— Ну что зонтик, у меня для вас другие дары есть. — Это какие же? — Вечер, например, вот этот могу подарить. Речку бурную. Сеть особую, чтобы звезды ловить. А заря взойдет — тоже ваша будет. — Чудной какой. — Я не чудной, я заколдованный.

— Красиво живете. Сотню дукатов выбросили! Может, карету подать? Принцессе карету! Я говорю, чтобы ножки вечерней росой не замочили. — Ничего, я с детства босиком привыкшая. Короли все очень даже удивляются. — Это точно. По всей загранице слух прошел: принцесса — и босиком ходит! Никакие драгоценные дары не берет, кроме этого... портвейна.