Гордей Гордеевич Ворон

И земля становится все краше, И душа все радостней поёт. Нам навстречу будущее наше, Словно солнце вешнее, встаёт! Словно солнце вешнее восходит, Чтоб весь мир согреть и обласкать. Наше счастье рядом с нами ходит, Нам его не надобно искать.

— Спасибо за приглашение, Галина Ермолаевна! Но только свадьбу придется отложить. — А зачем же ее откладывать, Гордей Гордеич? — А затем, что это грабеж! Своих героев не добились, так вы, значит, за чужих хватаетесь. Но я вам свой колхоз шатать не позволю! Это дело политическое. — Это дело их личное. Им жить вместе, а не нам с вами.

— Что вы на это скажете, Денис Степанович? Это же грабеж! Я растил Дашу, я её воспитывал. — А тебя кто растил, товарищ Ворон? — Как кто? Партия, народ. — А Дашу, значит, ты один растил? Так! А скажи мне, пожалуйста, в каком таком государстве находится колхоз «Заветы Ильича», а? — Денис Степанович, ну что это за вопрос? Я не понимаю... — Нет, ты отвечай, отвечай. — В нашем, советском. — Ну так что ж ты шумишь? Ты, наоборот, радоваться должен: ведь какая замечательная пара получается! Молодцы! Непременно поеду их поздравить. Непременно!

— Я хочу... Я хочу вам сказать, Галина Ермолаевна... — Говорите, товарищ Ворон. — Я хочу... Я хочу спросить вас, Галина Ермолаевна... — Спрашивайте, Гордей Гордеич. — Я хочу спросить вас: правда то, что вы вчера сказали Марко Даниловичу? — Правда. — Но вы ему сказали... вы ему сказали... — Я ему сказала, что люблю вас. — Галя! Галя! Галиночка!

— А вам жалко? Вы же обещали, Гордей Гордеич. — Обещал... Ничего я не обещал. — У людей клуб свой, стадион построили, рояль вон покупают. А вы на миллионах сидите и радуетесь. — Ладно-ладно, мы без пианин росли. — Так то — вы, а то — мы!

— Разговор будет о свадьбе. — О какой свадьбе? — О нашей. — Что?! — У нас с вами свадьба предстоит. — У нас с вами?! — У нас с вами как у председателей. — Ой, подождите. Не путайте мою голову. Чья свадьба? — Да я же говорю, наша. — Наша? — Ну да. У меня есть жених... — У вас есть жених?! Кто?! — Коля Ковылев, мой коневод, хороший парень. — Очень приятно. Поздравляю. — А у вас — невеста. — У меня невеста?! — Ага. — Кто?! — Да Даша Шелест. — Даша?! — Ага. — Да вы что, с ума сошли?! — А вы не шумите, ведь у них любовь. Тут помочь надо, а не препятствовать. — Ах вот оно что! Так. Понятно!

— Шестьсот сорок пять — красотища! Шестьсот сорок пять! — Ерунда. Ты мне скажи, Антон... Хотя, ты ничего не можешь мне сказать, ничего ты не можешь понимать, и ничего ты не можешь чувствовать. — Э, нет, Гордей Гордеич, Мудрецов все понимает. «Быть или не быть — вот, в чем вопрос. Что благороднее: сносить ли гром и стрелы враждующей судьбы или восстать на море бед и кончить их борьбою? Офелия! О нимфа! Помяни меня в свое святой молитве». — Антон, ты сошел с ума.

— Да что с тобой, Гордей? Что ты такой унылый? Со свадьбой все расстроилось? — Какая свадьба?! На ком вы все меня тут жените? На этой вон дамочке, которая все танцует и смеется? — Что ты? Что с тобой, Гордей? — Эх, Марко, ты же помнишь, как я страдал до войны, как я мучился. И вот старое опять вернулась. А чем мне отвечают на сегодняшний день? Чем? Хомут одела! Стыд, позор и насмешка! Птичницы ее там, курятницы всякие песенки про меня сочиняют. При районном руководстве, при самом Денисе Степановиче, ишаком обозвала! И все насмешки, хихоньки да хахоньки. — И ты стерпел, Гордей, ты стерпел? — А что я могу? Ведь она женщина. И опять же в сердце старое вернулось.

— Что, казаче, оженили тебя наши бабы? — На ком это меня оженили? — Да на Гале нашей, Пересветихе. Теперь она тебе усы обрежет! Ой, обрежет! — То есть как это «обрежет»? — Да не любит она усатых, не любит! — А кто это вам сказал, диду, что я на ней женюсь? — Да все говорят, а раз все говорят — значит, знают. — Все знают, один я не знаю. Интересно!

— А это правда? — Про что это вы, Денис Степанович? — Да про хомуты. — А! Правда! Вот и Гордей Гордеич может подтвердить. — Подтверждаю, факт. — Продают хомуты, а они только на голову ишаку лезут. — Позвольте, это что же выходит дело, что я ишак? — Ой, что вы! — Это же ты почему такого невысокого мнения о своей персоне, товарищ Ворон? — Это другие, Денис Степанович, о моей персоне невысокого мнения — те, которые тут разные песенки сочиняют.

— Смотрю я на вас, и сердце мое опять подает тревожные звонки. — Какие звонки? — Тревожные.

— Это мой завхоз. Вот мировой мужик, ни у кого такого завхоза нет! — Не хвастайтесь, Гордей Гордеич, не люблю, когда хвастаются. — Не любите? — Не люблю. — А-а... Это Вася Тузов, мой коневод. Ни у кого такого коневода нет. — Опять, Гордей Гордеич? — Не буду, не буду.

— Украду я вас, ей-богу, украду! — Что-что? Не слышу. — Посажу на коня и увезу в свой колхоз. — А зачем же в ваш? У меня свой есть.

— Ну что же я могу, Гордей Гордеич? Уж я и так, и этак. А Даша на меня внимания никакого не обращает. — Как это «не обращает»? А ты ухаживай, добивайся, завоюй её. Эх ты, казак! Вот, скажем, если бы я был в твоих годах... — Ну да, вы бы! Ладно, давайте, давайте. — Попробуй! Так ты глаз с неё не спускай, угощай мороженым, катайся на каруселях, веди в цирк, в цирюльню веди. — У-у-у... — Все расходы правление берёт на себя. — А, ну тогда другое дело!

— Вовек почтение, Галина Ермолаевна. Не узнаете? — Как я могу вас не узнать, Гордей Гордеич? Да вас за версту узнаешь. — Неужели я такой заметный? — Усы у вас заметные. — Усы? Это для осанки. Я казак. — А теперь и казаки без усов больше ходят. — Ну а мне-то что? Я человек холостой, казак вольный. Захочу — и бороду отпущу. — Отпускайте хоть косы, Гордей Гордеич!