Илья Ильич Обломов

Воспоминания — один только стыд и рвание волос.

Любить можно мать, отца, няньку, даже собачонку: всё это покрывается общим собирательным понятием «люблю».

— И если пройдут сутки, двое и я не услышу от вас «люблю...», здесь начинается тревога... Он указал на сердце. — Люблю, люблю, люблю, — вот вам на трое суток запаса!

«Она — злое, насмешливое создание!» — подумал Обломов, любуясь против воли каждым её движением.

Ах, если б испытывать только эту теплоту любви да не испытывать её тревог!

Под этой всеобъемлемостью кроется пустота, отсутствие симпатии ко всему! А избрать скромную, трудовую тропинку и идти по ней, прорывать глубокую колею — это скучно, незаметно; там всезнание не поможет и пыль в глаза пустить некому.

Ведь есть же этакие ослы, что женятся!

Ну, брат, ты ещё больше Обломов, нежели я сам.

— <...> Ах, Ольга! Требуй доказательств! Повторю тебе, что если б ты с другим могла быть счастливее, я бы без ропота уступил права свои; если б надо было умереть за тебя, я бы с радостью умер! — со слезами досказал он. — Этого ничего не нужно, никто не требует! Зачем мне твоя жизнь? Ты сделай, что надо. Это уловка лукавых людей предлагать жертвы, которых не нужно или нельзя приносить, чтоб не приносить нужных.

«Поблекло, отошло!» — раздалось внутри его.

Он в самом деле смотрел на неё как будто не глазами, а мыслью, всей своей волей, как магнетизёр, но смотрел невольно, не имея силы не смотреть.

Потянулась бы за этим длинная ночь, скучное завтра, невыносимое послезавтра и ряд дней всё бледнее, бледнее...

— А вы разве заметили у меня что-нибудь на лице? — спросил он. — Слёзы, хотя вы и скрывали их; это дурная черта у мужчин — стыдиться своего сердца. Это тоже самолюбие, только фальшивое. Лучше бы они постыдились иногда своего ума: он чаще ошибается.

— Человек создан сам устраивать себя и даже менять свою природу, а он отрастил брюхо да и думает, что природа послала ему эту ношу! У тебя были крылья, да ты отвязал их. — Где они, крылья-то? — уныло говорил Обломов. — Я ничего не умею... — То есть не хочешь уметь, — перебил Штольц. — Нет человека, который бы не умел чего-нибудь, ей-богу нет!

Счастье, счастье! Как ты хрупко, как ненадёжно! Покрывало, венок, любовь, любовь! А деньги где? А жить чем? И тебя надо купить, любовь, чистое, законное благо.

... В любви нет покоя, и она движется всё куда-то вперёд, вперёд…

— Нет, любят только однажды!

Любовь — претрудная школа жизни!

— Помилуй, Илья! — сказал Штольц, обратив на Обломова изумленный взгляд. — Сам-то ты что ж делаешь? Точно ком теста, свернулся и лежишь. — Правда, Андрей, как ком, — печально отозвался Обломов. — Да разве сознание есть оправдание?

Некоторым ведь больше нечего и делать, как только говорить. Есть такое призвание.