Майли Стюарт

Будь осторожнее, а то я отвечу тебе так, что ты вообще не поймешь, где там точки, запятые и другие закорючки.

— Мне так жаль, что ты наглоталась выхлопных газов Лоретты. — Ничего. Всякое бывает. — Что ж я рада, что не все в этой семье во всех бедах обвиняют ни в чем неповинную малышку. — Да. конечно. Чудесная машинка. [Рути уходит]. Гадский тарантас.

Внешность не важна. Я не хочу сказать, что она ничего не значит, но есть более важные вещи. И если у тебя прыщ или уродливые очки, и из-за этого ты отказываешься от чего-то в своей жизни, ты об этом очень пожалеешь.

— Так, нам остается только одно: мы отправляемся в поход. Позвонишь, как она уедет. — Картина маслом: трус и его потомок. Должно же быть простое, логичное решение. О, я знаю. Давайте обливать ее водой, пока она не разбухнет. Ну, как эти банные губки в виде динозавриков. — Хочу только узнать. Его вы оставляете дома, а ее берете с собой? — Добро пожаловать в мой мир.

Не волнуйся. Она ведь всегда ездит аккуратно. Тем более это классика. Теперь таких больше не делают [оперлась на боковое зеркало, оно сломалось], наверное, потому что это незаконно.

— Вот попросишь еще у меня тачку в Стэнфорде. — И что? Что ты сделаешь? Спрячешь ее в толстовке?

— Ты в порядке? — Кричу на картинки. По-твоему это нормально? — В этой семье ничего не бывает нормально очень давно.

— Откуда этот сквозняк? — Из сухих бесплотных пустошей твоего ледяного сердца.

Пусть ты и думаешь, что я ухожу проигравшей, но это не так. Я победила, потому что старалась, а это все, что мы можем.

Он не окажется на высоте, даже если его связать по рукам и ногам и поднять туда на лифте.

— Говори тише. — Я в твоей голове. Я могу говорить как угодно громко.

— Только не говори, прислушайся к сердцу. — Родная, это ведь... — Или к почкам, или к селезенке, или к другим органам.

— Предчувствуя твое разочарование, я готовлю твое любимое блюдо. Макароны с сыром и беконом. — Это твое любимое. — При таком ее состоянии это никакой роли не играет. По крайней мере, один из нас будет счастлив. — Я все слышу.

— Вы изображали талисман команды по баскетболу во время двух периодов матча и в выпускном классе влезли по канату. — До самого потолка, кстати. — Да. Вы упомянули об этом в вашем эссе «К потолку и обратно. Девушка, канат и мечта».

Я... не могу сказать, но если бы я вам сказала, вы бы — не может быть, а я — может, а вы — да как, а я — да вот так.

— В тот день там стояли такие красавцы, но ты показывала на белого недомерка в углу. Я выбрал для тебя крупную гнедую кобылу, а он в это время... — Жевал мои синие джинсы... — Обмочив мне сапоги... — И тут я поняла — это мой.

— Сейчас в прессе только о тебе и говорят. Но скоро все утихнет. Уж поверь мне. — По поводу тебя уже утихло? Нет еще. — Ну каких-то сорок лет.

— Пап, сосредоточься, требуется все твое внимание. С шарфом или без? — Мне нравится шарф. — Правда? — Правда. — Решено. Без шарфа.

Теперь я покажу самую крутую комнату для старшего поколения, в смысле для старшеклассников, не для пенсионеров вроде тебя. Нет! Ты не старая, хотя ты уже получаешь льготы, и тебе не страшен приближающийся конец света, потому что до него ты скорее всего не доживешь.

— Знаешь, чем ближе совершеннолетие, тем ты бесполезнее. — Пока ты носишь эту парнеотталкивающую толстовку, что я купил, можешь обзываться как угодно.

— Просто признай, я выгляжу ужасно умной. — Нет. Вид у тебя ужасно ужасный.

— Мамочки, это же братья Джонас! — Чуваки, это же Ханна Монтана!

Я написала песню... О девочке одиннадцати лет, которая хотела стать рок-звездой. Но ей также хотелось жить нормальной жизнью, и она придумала себе некий образ. И все было прекрасно какое-то время, но ей уже 17, и жизнь все сложнее, и она не желает больше притворяться. Ее зовут Майли Стюарт.

Для кого же ещё делать глупости, как не для своей семьи?

Я знаю, я солгала, но я сделала это с любовью.