Понтий Пилат

Ненавидимый им город умер, и только он один стоит, сжигаемый отвесными лучами, упершись лицом в небо.

Я не сказал — отдай, я сказал — покажи.

Пилат: — Кого вы хотите чтоб отпустил: убийцу Варраву или Иисуса, называющего себя Мессией? Первосвященник: Он не Мессия! Он самозванец! Отпусти Варраву!

— Превосходная лоза, прокуратор, но это — не «Фалерно»? — «Цекуба», тридцатилетнее, — любезно отозвался прокуратор.

И о безделице надлежит помнить.

– Имя? – Мое? – торопливо отозвался арестованный, всем существом выражая готовность отвечать толково, не вызывать более гнева. Прокуратор сказал негромко: – Мое – мне известно. Не притворяйся более глупым, чем ты есть.

О Боги мои! Яду мне, яду!

... трусость, несомненно, один из самых страшных пороков. <…> Нет, философ, я тебе возражаю. Это самый страшный порок.