Абу-ль-Маджд Санаи

Весною поехал в охотничий стан Махмуд — многославный забульский{*} султан. Старуха к нему обратилась несмело, - От дыма лишений лицо почернело. Свирепо насилье, жесток произвол! Разорвано платье по самый подол. Сказала: «Ты, царь, справедливостью славный, - Так будь справедлив и к старухе бесправной», Подъехал прогнать ее телохранитель, Однако его отстранил повелитель. Сказал, возвышаясь на белом коне: «Поведай печаль свою, женщина, мне, Султану даны справедливость и сила. Скажи, чья рука тебе зло учинила». Из глаз у вдовы, в ее горе глубоком, Горючие слезы струились потоком. И молвила старая: «Бедствую я, Убого живу — помогают друзья. Двух дочек имею да малого сына, Отца их сгубила лихая година. А голод не стерпишь, нужна и одежа, - На нищенку вовсе я стала похожа. Гну спину над пажитью в дни урожая, Колосья пшеницы и проса сбирая. Истаяла я от вседневных забот. Не скажешь: старуха в довольстве живет. Что ж гонишь меня, словно кара Господня? Ведь завтра наступит вослед за сегодня! Доколь угнетать подчиненных своих! Доколь отнимать достоянье у них! Была целый месяц работать я рада В саду богатея за горсть винограда. Вчера, в день расплаты, с веселой душой Взяла виноград заработанный свой. Вдруг вижу — пять воинов ждут у дороги: «Эй, стой!» Подкосились усталые ноги. Один забирает весь мой виноград, Рыдая, тяну я корзинку назад. Другой, угрожая расправой короткой, Чтоб я не кричала, стегнул меня плеткой, Сказал: «Я султана Махмуда слуга! Смирись и молчи, коли жизнь дорога. Попробуй султана слезами растрогай! Ступай, побирушка, своею дорогой!» Пришлось ради жизни мне губы замкнуть. Охоты твоей разузнала я путь. Тебя здесь полдня ожидала я, стоя, - И гневное сердце не знало покоя. Теперь, когда знаешь про злобных людей, Ты бойся горячей молитвы моей! Коль мне, беззащитной, не дашь ты управы, Пожалуюсь Господу силы и славы! Ведь стон угнетенного в утренний час И стрел и кинжала острее для нас. В час утра молитва и плач угнетенных, Стенанья печальные крова лишенных И тысяче воинов сломят хребты! О, бойся насилья, слуга правоты! Коль с бедной старухой поступишь неправо, Тебе опостылит твоя же держава. Другому ты царство отдашь под конец, Другому наденут твой царский венец! Пусть воин, о царь, — мой злодей и грабитель, В день Судный ответишь и ты, повелитель!» Махмуд, потрясенный, поник недвижим, И молча старуха стояла пред ним. И молвил султан величавый, рыдая: «На что нам и жизнь, и держава такая, Коль женщине днем, на проезжем пути, Домой виноград не дают донести? День Судный придет — за деяния эти, Как всякий на свете, я буду в ответе. Старуха окажется шаху врагом, - Как встану из мертвых при грузе таком? Отвергнув ее, обрету ли спасенье? Не буду ль печален я в день воскресенья?» Старухе сказал: «Подойди ко мне ближе! Всего, что захочешь, проси! Говори же!» Старуха в ответ: «Подари мне хоть клад, - Обиды моей не возьмешь ты назад! Правитель живет для закона и права, Иначе на что нам такая держава!»

Ты слышал рассказ, уже ведомый миром, Как женщина раз поступила с эмиром, С покойным Ямином Махмудом самим, Что был за щедроты по праву хвалим? Так дерзостно было ее поведенье, Что палец Махмуд прикусил в удивленье! Наместник, в Баверде бесчинства творя, Обидел вдовицу вдали от царя: Ограбил старуху, без денег, без пищи Оставил рыдать в разоренном жилище. О том, как старуха пустилась в Газну{*}, Я ныне правдивую повесть начну. Пришла она к шаху. Упав у порога, Вдова призвала всемогущего бога - В свидетели, как и жилье и тряпье - Все отнял наместник, губитель ее. И шах, восседавший на троне высоком, На скорбную глянул сочувственным оком, Сказал он: «Немедля ей грамоту дать. Пусть в доме своем водворится опять!» С напутственной грамотой мудрого шаха Вдовица в Баверд возвратилась без страха. Наместник, напрягши злокозненный ум, Решил: «Поступлю я, как древле Судум. Оставлю вдову без пожитков и крова, - Уж, верно, в Газну не отправится снова! Хоть в грамоте сказано: «Все ей вернуть», - Приказ обойти ухитрюсь как-нибудь». Он знать не хотел ни Аллаха, ни шаха, Вдове не вернул он и горсточки праха. Старуха же снова в Газну побрела. Послушай, какие свершились дела: Там шаху все снова она рассказала И плакала горько средь тронного зала. Злодея кляла и, смятенья полна, У шаха защиты просила она. Шах вымолвил: «Грамоту дать ей вторую! Я правым всегда милосердье дарую». Вдова же: «Носить надоело мне их, - Правитель не слушает грамот твоих!» Но шаховы уши тут сделались глухи, - Не вник он в слова оскорбленной старухи. Сказал он: «Дать грамоту — дело мое, - Правитель обязан послушать ее. Коль тот, в Абиварде нас слушать не хочет И волю властителя дерзко порочит, - Ну что же, кричи! Сыпь на голову прах! Я толку не вижу в бессвязных речах!» «Нет, шах мой! — старуха сказала сурово, - Коль раб презирает властителя слово, Не я буду сыпать на голову прах, Пусть голову прахом осыплет мой шах. Скорбеть и рыдать господину пристало, Коль раб его слов не страшится нимало!» И шах услыхал, что сказала вдова, И сам осудил он свои же слова. Сказал он вдове: «Мир да будет меж нами! Правдивыми был я разгневан словами. Поистине в прахе моя голова, Права ты, старуха, стократно права! Кто хочет быть первым в обширной державе, - На дерзостных слуг полагаться не вправе!»