Александр Дюма (сын)

Ее манеры гармонировали с разговором, мысль – с улыбкой, туалет – с внешностью, и трудно было бы отыскать на самых верхах общества личность, так гармонировавшую со своими украшениями, костюмами и речами.

В нашем возрасте замечают только щечки и глаза и мало интересуются всем остальным, а если стремятся сделать какие-нибудь выводы, то их черпают в самом человеке, и это доставляет немало труда.

Не то это кокотка, не то герцогиня.

Молодой человек, находившийся на заре своей жизни, гордился достигшей апогея красотой своей спутницы, и ему отнюдь не претило горделиво выставлять ее напоказ как свою собственность, досаждая ей бесконечными знаками внимания, столь дорогими любой женщине, и столь нестерпимыми, если направлены той, чья душа отдана другому...

Почему именно с вами мне впервые хочется разделить радость настигшево меня желания? Наверняка потому, что я поняла, что вы любите меня ради меня, а не ради себя, ведь все остальные всегда любили меня ради собственного удовольствия.

Как бы сильно вы не любили женщину, как бы не доверяли ей, какие бы планы не строили на будущее, вы всегда в той или иной степени ревнуете ее к прошлому. Если вы были влюблены, по-настоящему влюблены, вы должны были испытать это желание — спрятать от внешнего мира создание, с которым хотели бы полностью слиться. Кажется, что от соприкосновения с другими мужчинами и предметами даже самая равнодушная к своему окружению женщина, когда ее любят, теряет свое благоуханье и цельность.

Там, где не было ревности, нет и ненависти.

Чем сильнее девушка верит в добро, тем легче она отдается, если не любовнику, то, по крайней мере, любви; ведь быть доверчивой — значит быть слабой, и заставить ее полюбить себя способен двадцатипятилетний мужчина, в любое время, если ему вздумается одержать победу.

Но добиться любви куртизанки — это гораздо более трудная задача. Их тело источило душу, похоть испепелила сердце, разврат огрубил чувства. Они давно усвоили слова, которые им говорят, знают все приемы, которые идут в ход, они уже продали любовь, которую способны внушить. Любовь — их ремесло, а не душевный порыв. Они надёжнее защищены своими расчетами, чем девственница — матерью и монастырем; поэтому для бескорыстной любви, которой они придаются время от времени ради отдыха, оправдания или утешения, они придумали слово «прихоть»; они похожи на ростовщиков, которые грабят тысячи людей, но считают, что искупили вину, если один раз бросят двадцатифранковую монету нищему, умирающему от голода, не требуя от него процентов и расписки.

Ей нельзя ссориться с графом, от которого она получает по меньшей мере десяток тысяч франков. Мой милый друг, Маргарита вас очень любит, но ваша связь и в ее в ваших интересах не должна быть серьезной. С вашим доходом в семь или восемь тысяч франков вы не сможете обеспечить этой девушке роскошное существование, их не хватит даже на содержание ее кареты. Принимайте Маргариту такой, какая она есть, — красивая и острая на язык; будьте ее любовником месяц, два, дарите ей букеты, конфеты, ложи в театре, но не забивайте себе голову ничем другим, не устраивайте ей сцены нелепой ревности. Вы прекрасно знаете, с кем имеете дело. Маргарита и добродетель — это разные вещи. Ей вы нравитесь, вы ее очень любите, а об остальном не тревожьтесь. Вы так мило дуетесь на нее! У вас самая очаровательная любовница в Париже! Она принимает вас в чудесной квартире, осыпана бриллиантами, она не будет стоить вам ни гроша, если пожелаете, а вы ещё недовольны! Черт возьми! Вы требуете слишком многого!

— Я прекрасно знала, что вы рассердитесь, — сказала она. — Мужчины из кожи вон лезут, чтобы узнать то, что может причинить им боль.

Если бы те, кто начинает заниматься нашим постыдным ремеслом, знали, что это такое, они, скорее, пошли бы в горничные. Но нет же, нас обуревает тщеславие иметь платья, экипажи, бриллианты. Мы верим тому, что нам говорят, проститутки доверчивы и постепенно изнашивают сердце, тело, красоту. Нас боятся, как диких зверей, презирают, как прокаженных, нас окружают люди, которые берут у нас больше, чем дают, и однажды мы подыхаем, как собаки, погубив и себя, и других.

— Разве с такими девушками, как я, церемонятся? — С женщинами всегда церемонятся, — по крайней мере, таково мое убеждение.

Нельзя предлагать такой женщине, как я, с которой вы знакомы уже два года, стать ее любовником. Мы отдаемся либо сразу, либо никогда.

Самое великое, самое божественное в человеке — способность жалеть и прощать.

Если бы мне сказали: «Сегодня вы будете обладать этой женщиной, но завтра будете убиты», я бы согласился. Если бы мне сказали: «Дайте десять луидоров — и вы будете ее любовником», я бы отказался и заплакал, как ребенок, у которого поутру исчезает замок ночных сновидений.

Бедные создания! Если нельзя их любить, то можно пожалеть. Вы жалеете слепого, который никогда не видел дневного света, глухого, который никогда не слышал голосов природы, немого, который никогда не мог передать голос своей души, и из чувства стыда не хотите пожалеть слепоту сердца, глухоту души и немоту совести, которые делают несчастную страдалицу безумной и помимо ее воли неспособной видеть хорошее, слышать Господа Бога и говорить на чистом языке любви и веры.

В наше время двадцатипятилетние молодые люди редко проливают слезы и не могут оплакивать первую встречную. Оплакивают только родителей, которые платят за слёзы, и в зависимости от суммы, которую они уплатили.

Дорогая Мари, я не настолько богат, чтобы любить вас так, как мне хотелось бы, и не настолько беден, чтобы быть любимым так, как хотелось бы вам.

Если мужчины совершенно не понимают женского сердца, то женщина не понимает мужской чести.

Я стрелял, но промахнулся.

Когда художник расстается с любимой женщиной, любовь начинает новую жизнь в его воображении.

Произведение, которое читают, имеет настоящее; произведение, которое перечитывают, имеет будущее.

Женщина воодушевляет мужчину на великие свершения, осуществление которых потом сама же и затрудняет.

Ревность — это искусство причинять себе еще больше зла, чем другим.