Георгий Аркадьевич Шенгели

Ну да; я виноват: я в жизнь твою принёс Немного радости, но очень много боли. Но верь, что у меня в глазах довольно слёз, Чтоб ты, сквозь плёнку их, казалась — в ореоле.

Сегодня дождь бормочет и лукавит, Отсчитывает что-то на листве, Постукивает ноготком в окошко, И мысли чёрные стекают в душу Из чёрного и мокрого окна... Тут, Моцартову следуя рецепту, Свечу зажег я, в зубы вдвинул трубку, Откупорил шампанского бутылку И перечёл «Женитьбу Фигаро».

На фронте бред. В бригадах по сто сабель. Мороз. Патронов мало. Фуража И хлеба нет. Противник жмёт. Дрожа, О пополнениях взывает кабель. Здесь тоже бред. О смертных рангах табель: Сыпняк, брюшняк, возвратный. Смрад и ржа. Шалеют доктора и сторожа, И мертвецы — за штабелями штабель. А фельдшера — лишь выйдет — у ворот Уже три дня бабенка стережёт, И на лице — решимость, тупость, мука: «Да ты ж пойми! По-доброму прошу! Ведь мужа моего отбила, сука! Сыпнячную продай, товарищ, вшу».

Закаты в августе! Плывут издалека Полей дыхания и ветерки тугие, И снежные встают над морем облака Такие белые, что даже голубые.

И, черноугольный вперяя в стену взор, Великолепный царь, к вискам прижавши длани, Вновь вержет на весы движенья, споры, брани И сдавленно хулит свой с Богом договор. Раздавлен мудростью, всеведеньем проклятым, Он, в жертву отданный плодам и ароматам, Где тление и смерть свой взбороздили след, - Свой дух сжигает он и горькой дышит гарью. — Тростник! Светильники! — и нежной киноварью Чертит на хартии: Всё суета сует.

Мне шестьдесят. И вот она — младенец. К ней в колыбели жмется дифтерит, И сверстников моих и современниц Кружок последний на неё глядит. Поднять её, зажать её в ладони, От старости холодные, как лед: Быть может, ужас, за душой в погоне, Как жар, хоть на полградуса спадёт? Но нет: хрипит!... Стою бессильным дедом: Как ей помочь? Как вдунуть воздух в грудь? А Чёрный Ветер, страшен и неведом, Уже летит в ней искорку задуть...

Квадратный стол прикрыт бумагой, На ней — чернильное пятно. И веет предвечерней влагой В полуоткрытое окно. Стакан топазового чая, Дымок сигары золотой, И журавлей витая стая Над успокоенной рекой. Бесстрастная стучит машинка, Равняя стройные слова. А в поле каждая былинка Неувядаемо жива. И вечер я приемлю в душу, Безвыходно его люблю. Так люб и океан — на сушу Закинутому кораблю.

Давно в колчане крупный жемчуг С печалью смешан наравне. Давно резной на крыше венчик Без матицы приснился мне. Давно под чёрным покрывалом Текут замедленные сны, - И в поле трепетным шакалом Провыт призывный вой войны. И терем мой зловещ и гулок, И крыс не слышно за стеной, Но в клети каждый закоулок Наполнен злобою живой. В божнице синие лампады На ликах не отражены, И подвижных теней громады Ползут за мною вдоль стены. Бежать! — но сторожат погони, Дорога выбита кольём, И пораскованные кони Опоены крутым вином. Последний вечер. Слышу: филин Кричит и бьётся у окна. И там, средь облачных извилин Багровая встает луна.

Мы живём на звезде. На зелёной. Мы живём на зелёной звезде, Где спокойные пальмы и клёны К затенённой клонятся воде. Мы живём на звезде. На лазурной. Мы живём на лазурной звезде, Где Гольфштром извивается бурный, Зарождаясь в прозрачной воде. Но кому-то захочется славой Прогреметь навсегда и везде, - И живём на звезде, на кровавой, И живём на кровавой звезде.

Обмякший пляж. Коричневая глина. Оливковый базальт — галопом глыб. В глухой воде — клинки холодных рыб И ветровых разбегов паутина. Прочерчивает бухтовый изгиб Отполированный плавник дельфина, И в вечер уплывает бригантина, И гаснет вымпела червлёный шип. Топор и карабин, бурав, лопата, Кремень, брезента клок, моток шпагата, И я один — покинутый марон. Но вольным вижу я себя Адамом. Мой лоб загаром новым опален. Мне Библией — земля. И небо — храмом.