Георгий Викторович Адамович

Ни слова о себе, ни слова о былом. Какие мелочи — все то, что с нами было! Как грустно одиночество вдвоем...

И даже ночь с Чайковским заодно В своем безмолвии предвечном пела О том, что все обречено, О том, что нет ни для чего предела.

Я не тебя любил, но солнце, свет, Но треск цикад, но голубое море. Я то любил, чего и следу нет В тебе. Я на немыслимом просторе Любил. Я солнечную благодать Любил. Что знаешь ты об этом? Что можешь рассказать Ветрам, просторам, молниям, кометам?

Ложится на рассвете легкий снег. И медленно редеют острова, И холодеет небо... Но хочу Теперь я говорить слова такие, Чтоб нежностью наполнился весь мир, И долго, долго эхом безутешным Мои стихи ложились бы... Хочу, Чтоб через тысячи глухих веков, Когда под крепким льдом уснет, быть может, Наш опустелый край, в иной стране, Иной влюбленный, тихо проходя Над розовым, огромным, теплым морем И глядя на закат, вдруг повторил Твое двусложное, простое имя, Произнося его с трудом... И сразу Бледнее неба, был бы он охвачен Мучительным и непонятным счастьем, И полной безнадежностью, и чувством Бессмертия земной любви.

Куртку потертую с беличьим мехом Как мне забыть? Голос ленивый небесным ли эхом Мне заглушить? Ночью настойчиво бьется ненастье В шаткую дверь, Гасит свечу... Мое бедное счастье, Где ты теперь? Имя тебе непонятное дали, Ты — забытье. Или, точнее, цианистый калий - Имя твое.

Ничего не забываю, Ничего не предаю... Тень несозданных созданий По наследию храню. Как иголкой в сердце, снова Голос вещий услыхать, С полувзгляда, с полуслова Друга в недруге узнать, Будто там, за далью дымной, Сорок, тридцать, — сколько? — лет Длится тот же слабый, зимний, Фиолетовый рассвет, И, как прежде, с прежней силой, В той же звонкой тишине Возникает призрак милый На эмалевой стене.

Ни срезанных цветов, ни дыма панихиды, Не умирают люди от обиды И не перестают любить. В окне чуть брезжит день, и надо снова жить. Но если, о мой друг, одной прямой дороги Весь мир пересекла бы нить, И должен был бы я, стерев до крови ноги, Брести века по ледяным камням, И, коченея где — то там, Коснуться рук твоих безмолвно и устало, И все опять забыть, и путь начать сначала, Ужель ты думаешь, любовь моя, Что не пошел бы я?

«О, если правда, что в ночи...» Не правда. Не читай, не надо. Все лучше: жалобы твои, Слез ежедневные ручьи, Чем эта лживая услада. Но если... о, тогда молчи! Еще не время, рано, рано. Как голос из — за океана, Как зов, как молния в ночи, Как в подземельи свет свечи, Как избавление от бреда, Как исцеленье...видит Бог, Он сам всего сказать не мог, Он сам в сомненьях изнемог... Тогда бессмер...молчи! ...победа, Ну, как там у него? «залог».

Он говорил: «Я не люблю природы, Я научу вас не любить ее. И лес, и море, и отроги скал Однообразны и унылы. Тот, Кто в них однажды пристально вглядится, От книги больше не поднимет глаз. Один лишь раз, когда-то в сентябре, Над темною, рябой и бедной речкой, Над призрачными куполами Пскова, Увидел мимоходом я закат, Который мне напомнил отдаленно Искусство человека...»

Тянет сыростью от островов, Треплет ветер флаг на пароходе, И глаза твои, как две лагуны, Отражают розовое небо. Мимолетный друг, ведь все обман, Бога нет и в мире нет закона, Если может быть, что навсегда Ты меня оставишь. Не услышишь Голоса зовущего. Не вспомнишь Этот летний вечер...

Пора собираться. Светает. Пора бы и трогаться в путь. Две медных монеты на веки. Скрещенные руки на грудь.

Больница. Когда мы в Россию... колышется счастье в бреду, Как будто «Коль славен» играют в каком — то приморском саду, Как будто сквозь белые стены, в морозной предутренней мгле Колышатся тонкие свечи в морозном и спящем Кремле. Когда мы...довольно, довольно. Он болен, измучен и наг, Над нами трехцветным позором полощется нищенский флаг, И слишком здесь пахнет эфиром, и душно, и слишком тепло. Когда мы в Россию вернемся...но снегом ее замело.

Когда мы в Россию вернемся...о Гамлет восточный, когда? - Пешком, по размытым дорогам, в стоградусные холода, Без всяких коней и триумфов, без всяких там кликов, пешком, Но только наверное знать бы, что вовремя мы добредем...

Из голубого океана, Которого на свете нет, Из-за глубокого тумана Обманчиво — глубокий свет. Из голубого океана, Из голубого корабля, Из голубого обещанья, Из голубого... la-la-la... Голубизна, исчезновенье, И невозможный смысл вещей, Которые приносят в пенье Всю глубь бессмыслицы своей.

Откуда виденье? О чем этот ветер? Я в призрачном мире сбиваюсь с пути. Безмолвие, лес, одиночество, верность... Но слова единственного не найти. Был дом, как пещера. И слабые, зимние, Зеленые звезды. И снег, и покой, Конец, навсегда. Обрывается линия. Поэзия, жизнь, я прощаюсь с тобой!

Был дом, как пещера. О, дай же мне вспомнить Одно только имя, очнуться, понять! Над соснами тучи редели. У дома Никто на порог нас не вышел встречать. Мужчины с охоты вернулись. Звенели И перекликались протяжно рога. Как лен были волосы над колыбелью, И ночь надвигалась, темна и долга.

Твоих озер, Норвегия, твоих лесов... И оборвалась речь сама собою. На камне женщина поет без слов, Над нею небо льдисто — голубое. О верности, терпении, любви, О всех оставленных, о всех усталых... (Я здесь, я близко, вспомни, назови!) Сияет снег на озаренных скалах, Сияют сосны красные в снегу. Сон недоснившийся, неясный, о котором Иначе рассказать я не могу... Твоим лесам, Норвегия, твоим озерам.

Ну, вот и кончено теперь. Конец. Как в мелодраме, грубо и уныло. А ведь из человеческих сердец Таких, мне кажется, немного было. Но что ему мерещилось? О чем Он вспоминал, поверяя сну пустому? Как на большой дороге, под дождем, Под леденящим ветром, к дому, к дому. Ну, вот и дома. Узнаешь? Конец. Все ясно. Остановка, окончанье. А ведь из человеческих сердец… И это обманувшее сиянье!

За слово, что помнил когда — то, И после навеки забыл, За все, что в сгораньях заката Искал ты и не находил. И за безысходность мечтанья, И холод растущий в груди, И медленное умиранье Без всяких надежд впереди, За белое имя спасенья, За темное имя любви Прощаются все прегрешенья И все преступленья твои.

Без отдыха дни и недели, Недели и дни без труда. На синее небо глядели, Влюблялись… И то не всегда. И только. Но брезжил над нами Какой — то божественный свет, Какое — то легкое пламя, Которому имени нет.

«О, сердце разрывается на части От нежности... О да, я жизнь любил, Не меряя, не утоляя страсти, Но к тридцати годам нет больше сил». И, наклоняясь с усмешкой над поэтом, Ему хирург неведомый тогда Разрежет грудь усталую ланцетом И вместо сердца даст осколок льда.

За все, за все спасибо. За войну, За революцию и за изгнанье. За равнодушно — светлую страну, Где мы теперь «влачим существованье». Нет доли сладостней — все потерять. Нет радостней судьбы — скитальцем стать, И никогда ты к небу не был ближе, Чем здесь, устав скучать, Устав дышать, Без сил, без денег, Без любви, в Париже...

Есть, несомненно, странные слова, Не измышленья это и не бредни. Мне делается холодно, едва Услышу слово я «Последний». Последний час. Какой огромный сад! Последний вечер. О, какое пламя! Как тополя зловеще шелестят Прозрачно — черными ветвями...

Один сказал: «Нам этой жизни мало», Другой сказал: «Недостижима цель», А женщина привычно и устало, Не слушая, качала колыбель. И стертые веревки так скрипели, Так умолкали — каждый раз нежнее! - Как будто ангелы ей с неба пели И о любви беседовали с ней.

Пора печали, юность — вечный бред. Лишь растеряв по свету всех друзей, Едва дыша, без денег и любви, И больше ни на что уж не надеясь, Он понял, как прекрасна наша жизнь, Какое торжество и счастье — жизнь, За каждый час ее благодарит И робко умоляет о прощеньи За прежний ропот дерзкий...