Гийом дю Вентре

Народная толпа на Гревском поле Глядит, не шевелясь и не дыша, Как по ступеням скачет, словно шар, Отрубленная голова Ла-Моля... Палач не смог согнать с неё улыбку! Я видел, как весёлый Бонифас, Насвистывая, шёл походкой гибкой, Прощаясь взглядом с парой скорбных глаз. Одна любовь! Всё прочее — химера. Друзья? — предатели! Где честь, где вера? Нет — лучше смерть, чем рабство и позор! …Вот мне бы так: шутя взойдя на плаху, Дать исповеднику пинка с размаху И — голову подставить под топор!

Зачем считать созвездья в небесах? На что мне тексты обветшалых свитков? Свою судьбу прочту — в твоих глазах.

Когда-нибудь всё брошу и уеду - По свету Синюю страну искать, Где нету ни солдат, ни людоедов, Где никого не надо убивать.

... Ни смерти, ни побед: одни мечтанья! Ночь. Тишина. Бессонница. Изгнанье.

«Аз есмь Господь…» — Слыхал. Но сомневаюсь. «Не сотвори кумира…» — А металл? «Не поминай мя всуе…» — Грешен, каюсь: В тригоспода нередко загибал. «Чти день субботний…» — Что за фарисейство! Мне для безделья всякий день хорош. «Чти мать с отцом…» — Чту. - «Не прелюбодействуй…» От этих слов меня бросает в дрожь! «Не убивай…» — И критиков прощать?! «Не укради…» — А где же рифмы брать? «Не помышляй свидетельствовать ложно…», «Не пожелай жены, осла чужих…» (О, Господи, как тесен этот стих!) Ну, а жену осла-соседа — можно?

Прощальные лучи кладёт закат На розовеющие черепицы; Ещё блестит сквозь сумерки река, А в переулках полутьма клубится. Лазурь небес лиловый шёлк сменил, И угасают блики в стёклах алых, На балюстрады Нотр-Дам взгляни, На каменное кружево порталов: Там пробудились мудрые химеры! В оскале хитром обнажив клыки, Они глядят на город в дымке серой, От любопытства свесив языки... И впрямь, занятно поколенье наше: Король — смешон, шут королевский — страшен...