София Парнок

Всё отдалённее, всё тише, Как погребённая в снегу, Твой зов беспомощный я слышу И отозваться не могу. Но ты не плачь, но ты не сетуй, Не отпевай свою любовь. Не знаю где, мой друг, но где-то Мы встретимся с тобою вновь.

Сквозь всё, что я делаю, думаю, помню, Сквозь все голоса вкруг меня и во мне, Как миг тишины, что всех шумов огромней, Как призвук, как привкус, как проблеск во тьме, - Как звёздами движущее дуновенье, - Вот так ворвалась ты в моё бытиё, - О, радость моя! О, моё вдохновенье! О, горькое-горькое горе моё!

Чем жарче кровь, тем сердце холодней, Не сердцем любишь ты, — горячей кровью. Я в вечности, обещанной любовью, Не досчитаю слишком многих дней.

И тьма — как будто тень от света, И свет — как будто отблеск тьмы. Да был ли день? И ночь ли это? Не сон ли чей-то смутный мы? Гляжу на все прозревшим взором, И как покой мой странно тих, Гляжу на рот твой, на котором Печать лобзаний не моих.

Ты не умела быть доверчивою: Закрыты глухо а и о. Воображением дочерчиваю Приметы лика твоего. Была ты тихой, незатейливою, Как строк твоих несмелый строй. И все, что в сердце я взлелеиваю, Тебе б казалось суетой.

Из последнего одиночества прощальной мольбой, — не пророчеством окликаю вас, отроки-други: одна лишь для поэта заповедь на востоке и на западе, на севере и на юге - не бить челом веку своему, Но быть челом века своего, - быть человеком.

Мне снилось: я отчаливаю, А ты на берегу, И твоему отчаянью Помочь я не могу. И руки изнывающие Простёрла ты ко мне В такой, как никогда ещё, Певучей тишине...

Сегодня с неба день поспешней Свой охладелый луч унес. Гостеприимные скворешни Пустеют в проседи берез. В кустах акаций хруст, — сказать бы: Сухие щелкают стручки. Но слишком странны тишь усадьбы И сердца громкие толчки... Да, эта осень — осень дважды! И то же, что листве, шурша, Листок нашептывает каждый, Твердит усталая душа.

Прямо в губы я тебе шепчу — газэлы, Я дыханьем перелить в тебя хочу — газэлы. Ах, созвучны одержимости моей — газэлы! Ты смотри же, разлюблять не смей — газэлы. Расцветает средь зимы весна — газэлой, Пробудят и мертвого от сна — газэлы, Бродит, колобродит старый хмель — газэлы, - И пою тебя, моя газель, — газэлой!

С пустынь доносятся Колокола. По полю, по сердцу Тень проплыла. Час перед вечером В тихом краю. С деревцем встреченным Я говорю. Птичьему посвисту Внемлет душа. Так бы я по свету Тихо прошла.

От смерти спешить некуда, а все-таки — спешат. «Некогда, некогда, некогда» стучит ошалелый шаг. Горланят песню рекруты, шагая по мостовой, и некогда, некогда, некогда, мой друг, и нам с тобой. Бежим к трамваю на площади и ловим воздух ртом, как загнанные лошади, которых бьют кнутом. Бежим мы, одержимые, не спрашивая, не скорбя, мимо людей — и мимо, мимо самих себя. А голод словоохотлив, и канючит куча лохмотьев нам, молчаливым, вслед. Что тело к старости немощно, что хлеба купить не на что и пропаду на горе нет.

Прекрасная пора была! Мне шел двадцатый год. Алмазною параболой взвивался водомет. Пушок валился с тополя, и с самого утра вокруг фонтана топала в аллее детвора, и мир был необъятнее, и небо голубей, и в небо голубятники пускали голубей... И жизнь не больше весила, чем тополевый пух, - и страшно так и весело захватывало дух!

Он ходит с женщиной в светлом, — Мне рассказали.— Дом мой открыт всем ветрам, Всем ветрам. Они — любители музык — В девять в курзале. Стан ее плавный узок, Так узок... Я вижу: туманный берег, В час повечерья, Берег, холмы и вереск, И вереск. И рядом с широким фетром Белые перья... Сердце открыто ветрам, Всем ветрам!

Кончается мой день земной. Встречаю вечер без смятенья, И прошлое передо мной Уж не отбрасывает тени — Той длинной тени, что в своем Беспомощном косноязычьи, От всех других теней в отличье, Мы будущим своим зовем.

«Будем счастливы во что бы то ни стало…» Да, мой друг, мне счастье стало в жизнь! Вот уже смертельная усталость И глаза, и душу мне смежит. Вот уж, не бунтуя, не противясь, Слышу я, как сердце бьет отбой, Я слабею, и слабеет привязь, Крепко нас вязавшая с тобой. Вот уж ветер вольно веет выше, выше, Все в цвету, и тихо все вокруг, — До свиданья, друг мой! Ты не слышишь? Я с тобой прощаюсь, дальний друг.

Я не люблю церквей, где зодчий Слышнее Бога говорит, Где гений в споре с волей Отчей В ней не затерян, с ней не слит. <...> Как упоительно неярко На плавном небе, плавный, ты Блеснул мне, благостный Сан-Марко, Подъемля тонкие кресты! <...> Пять куполов твоих — как волны... Их плавной силой поднята, Душа моя, как кубок полный, До края Богом налита.

Люблю тебя в твоём просторе я И в каждой вязкой колее. Пусть у Европы есть история, - Но у России: житие. В то время, как в духовном зодчестве Пытает Запад блеск ума, Она в великом одиночестве Идет к Христу в себе сама.

Не хочу тебя сегодня. Пусть язык твой будет нем. Память, суетная сводня, Не своди меня ни с кем. Не мани по темным тропкам, По оставленным местам К этим дерзким, этим робким Зацелованным устам. С вдохновеньем святотатцев Сердце взрыла я до дна. Из моих любовных святцев Вызываю имена.

И отшумит тот шум и отгрохочет грохот, которым бредишь ты во сне и наяву, и бредовые выкрики заглохнут,- и ты почувствуешь, что я тебя зову. И будет тишина и сумрак синий... И встрепенешься ты, тоскуя и скорбя, и вдруг поймешь, поймешь, что ты блуждал в пустыне за сотни верст от самого себя!

Тоскую, как тоскуют звери, Тоскует каждый позвонок, И сердце — как звонок у двери, И кто-то дернул за звонок. Дрожи, пустая дребезжалка, Звони тревогу, дребезжи... Пора на свалку! И не жалко При жизни бросить эту жизнь...

Да, я одна. В час расставанья Сиротство ты душе предрек. Одна, как в первый день созданья Во всей вселенной человек!

Нет мне пути обратно! Накрик кричу от тоски! Бегаю по квадратам Шахматной доски.

Скажу ли вам: я вас люблю? Нет, ваше сердце слишком зорко. Ужель его я утолю Любовною скороговоркой? *** Увы, как сладостные «да», Как все «люблю вас» будут слабы, Мой несравненный друг, когда Скажу я, что сказать могла бы.

И всем-то нам врозь идти: этим — на люди, тем — в безлюдье. Но будет нам по пути, когда умирать будем. Взойдет над пустыней звезда, и небо подымется выше, - и сколько песен тогда мы словно впервые услышим!

Ни до кого никому никогда Не было, нет и не будет дела. Мчатся под небом оледенелым — Куда? Люди знают куда! — Огнедышащие поезда. Некогда, некогда, некогда, — так, Скороговоркой железною, в такт Сердцебиению мира!...