Цитаты на тему «память»

Народ без своей исторической памяти, как человек без компаса.

— У вас нет о матерях даже воспоминаний. Мне жаль. — Спасибо, что рассказали эту историю, Лорд Вирен. Мне повезло — мне рассказали много историй. Это все, что у меня есть.

Молиться не надо. Надо просто помнить.

Всё, что в жизни дорого мне, Я через душу свою пропускаю. Всё лишнее из памяти своей, Я ластиком без сожаления стираю!

Я знаю, что такое смерть, но говорить о ней не стремлюсь. Раз в год, в День памяти, мы пишем письма тем, кого потеряли. Подписываем, складываем и оставляем на кладбище. Смысла в этом я не вижу. Зачем писать мёртвым? О смерти лучше не думать. Хотя в последнее время смерть всё стучит в мои двери.

— Ты помнишь, кто ты, откуда родом? — Всегда помню! Я страх! Всегда помню! Я охотник! Всегда помню! Я подлец! Всегда помню! Я ничто!

Кто вспомнит о Лоранах, когда ваш дом сгорит до тла?

...глубокая неприязнь ослабляет память.

Потому как нет имени у парящей в небе птицы, у моей памяти нет дат.

Мои отношения с Пабло, это переписка в цифровом веке. Вначале я купила фотоаппарат. Это было четыре года назад. Я сделала 380 фотографий в первый год. 176 на второй год, 97 на третий год. И четыре в прошлом году. Простой, необратимый акт, Я удаляю 38,9 мегабайта своей истории. Если бы только моя голова работала так же, как мой компьютер, то я могла бы забыть обо всем одним щелчком мыши.

Люди умирают, память о них остается. Пусть даже такая память.

«Русские отымели этого Гитлера по полной!» Вы сами заявляете, что снимаете документальную историю. Вы понимаете, что в этом «отымели» — человеческие судьбы, убитые в боях или в лагерях смерти сослуживцы, погибшие от бомбы или от голода родные в тылу? Ваше «отымели» не из 45-го, оно из 20-го, где до блеватни в подворотне набухиваются на День Победы.

Мы знали отчаянье и смелость В блокадных ночах без огня, А главное — очень хотелось Дожить до победного дня, Нам с этим вовек не расстаться, В нас подвигу память верна... Ведь мы же с тобой ленинградцы Мы знаем, что значит война.

Ты помнишь, ты помнишь, товарищ, Пусть память о том тяжела, Как вьюга сквозь отствет пожарищ По улицам мертвым мела. Мы насмерть умели сражаться, Мы горе испили до дна, Ведь мы же с тобой ленинградцы, Мы знаем, что значит война.

Дело в том, что на моём письменном столе давно уже лежит старая фотография. На ней изображены шесть очень молодых, красивых улыбающихся парней. Это – шесть братьев моей матери. В 1941 году самому младшему из них было 18 лет, самому старшему – 29. Все они в том же самом сорок первом ушли на фронт. Шестеро. А с фронта вернулся один. Я не помню, как эти ребята выглядели в жизни. Сейчас я уже старше любого из них. Кем бы они стали? Инженерами? Моряками? Поэтами? Не знаю. Они успели только стать солдатами. И погибнуть. Я писал свой «Реквием» и для этих шестерых, которые до сих пор глядят на меня с фотографии. Писал и чувствовал свой долг перед ними. И ещё что-то: может быть, вину. Хотя, конечно, виноваты мы только в том, что поздно родились и не успели участвовать в войне. А значит, должны жить и помнить о погибших.

Пускай история забудет мое имя, лишь бы мои слова и дела помнили те, кого я люблю.

Умирает только лишь то, что забыто; Забывают лишь то, что было не важным.

Память и внимание очень избирательны.

За мать из Мистик-Фоллс, которая сперва ненавидела меня, а затем стала лучшим другом. Она была сильной, заботливой. Она не только защищала наш город, но и смогла вырастить прекрасную дочь, которая станет моей семьёй. За Лиз Форбс. Её не стало, но она не забыта.

И раз ты говоришь мне это, значит тебя это беспокоит. Где-то глубоко, в том месте, где всё ещё спрятана Елена. Найди это место, Дэймон. Борись за неё. Или проведи остаток вечности пытаясь понять, что случилось с лучшей частью тебя. Выбор за тобой.

— Они уже забыли нас, маленькая Овечка? — Они ещё знают о нас, хоть и стараются забыть. Скоро мы им напомним. — Уже пора? — Серые сны скоро закончатся.