Семнадцать мгновений весны

Вы же проецируете библейскую притчу на реальную машину нацистского государства. Вы подумайте, притча о совести человеческой и нацизм, машина, которая в принципе своём лишена совести. Ну я не знаю, с камнем на дороге или со стеной, на которую вы натолкнулись, вы же не будете общаться, как с существом, себе подобным?

И потом, вы очень волнуетесь, когда вы спорите. Вот не надо, вы же у друга.

— Спасибо. Только денег у меня много. — Ну... лишние не помешают. Или помешают? — Вообще-то не помешают. Говорят, теперь дорого лечится... это... грипп.

Люди умирают, память о них остается. Пусть даже такая память.

Кто тебе приказывал писать прокламации? Кто? Ты сам не мог додуматься до этой мерзости! Кто тебе передавал этот текст? Твоей рукой водила чужая вражеская воля!

Где-то далеко, где-то далеко Идут грибные дожди. Прямо у реки, в маленьком саду Созрели вишни, наклонясь до земли. Где-то далеко, в памяти моей, Сейчас, как в детстве, тепло, Хоть память укрыта Такими большими снегами.

Критиковать и злобствовать всегда легче. Выдвинуть разумную программу действий — значительно труднее.

Фанатизм никогда не даст окончательной победы. От фанатизма устают. А потом этот фанатизм растворяется в думах и манерах поведения побежденных. Фанатики могут победить – на первых порах, но они никогда не удержат победы, потому что они устанут от самих себя.

Весна — это победа. Над голодом, над зимой, и, если хотите, над смертью.

Не падайте в обморок, но, по-моему, мы все под колпаком у Мюллера.

— Так они могут опознать только рейхсфюрера. Ваша форма их сбивает. — Какая форма? — Ваша генеральская форма. — Ничего, не собьёт. Что мне, голым, что ли, сидеть здесь?!

Человечество больше всего любит чужие тайны.

Главное в политике — это решимость, главное твердость и ясность мыслей. Остальное нам простит будущее.

— Хотите, сыграем в шахматы? — Габи, как шахматный партнёр вы меня не интересуете.

— У вас болят почки? — Нет. — Жаль. Очень жаль. Потому что этот отвар очень помогает при больных почках.

Тем, кому сейчас десять, мы не нужны: ни мы, ни наши идеи; они не простят нам голода и бомбежек. А вот те, кто сейчас еще ничего не смыслит, будут рассказывать о нас легенды, а легенду надо подкармливать, надо создавать сказочников, которые переложат наши слова на иной лад, доступный людям через двадцать лет. Как только где-нибудь вместо слова «здравствуйте» произнесут «хайль» в чей-то персональный адрес, знайте: там нас ждут, оттуда мы начнем свое великое возрождение.

— Ненавижу женщин. — Почему? За что вы нас так ненавидите? — Женщины хуже злодеев. Там, по крайней мере, все ясно. А женщина сначала патоку разведет, а потом скрутит тебя, да еще обманет с твоим другом, если у тебя силенок поубавилось. — Ха-ха… вам жена наставила рога! … ха-ха-ха-ха…

Мюллер бессмертен, как бессмертен в этом мире сыск.

Для того, чтобы побеждать врага, нужно знать его идеологию. Не так ли? А учиться этому во время боя — обрекать себя на поражение.

Быть бесхитростным финансистом — значит, завалить всё дело.

... Просто из всех людей на Земле, я больше всего люблю стариков и детей.

— Почему вы молчите? Отчего вы мне не возражаете? Вы ведь так не думаете. Вы ведь не любите могучие торсы и гордо посаженные тупоумные головы. Нет? Ведь у вас были неприятности? — Неприятности? Если считать концлагерь неприятностью... Знаете, меня научили спорить лишь с теми, кому можно верить до конца. И я верил лишь одному человеку — брату.

...чем честнее я Вам отвечу, тем большим лжецом могу Вам показаться.

— Этот старый доктор сказал мне, что во время родов он может определить национальность любой женщины... <...> Понимаешь, женщины-то кричат во время родов... — Я думала, что они поют песни. — Понимаешь, малыш, они ведь кричат на родном языке, на диалекте той местности, где родились. Значит, ты будешь кричать «мамочка» по-рязански.