Аполлон Александрович Григорьев

Две гитары, зазвенев, Жалобно заныли... С детства памятный напев, Старый друг мой, ты ли? Квинты резко дребезжат, Сыплют дробью звуки... Звуки ноют и визжат, Словно стоны муки.

Нет, за тебя молиться я не мог, Держа венец над головой твоею. Страдал ли я, иль просто изнемог, Тебе теперь сказать я не умею, - Но за тебя молиться я не мог.

Есть старая песня, печальная песня одна, И под сводом небесным давно раздается она. И глупая старая песня — она надоела давно, В той песне печальной поется всегда про одно. Про то, как любили друг друга — человек и жена, Про то, как покорно ему предавалась она. Как часто дышала она тяжело-горячо, Головою склоняяся тихо к нему на плечо. И как божий мир им широк представлялся вдвоём, И как трудно им было расстаться потом. Как ему говорили: «Пускай тебя любит она - Вы не пара друг другу», а ей: «Ты чужая жена!» И как умирал он вдали изнурён, одинок, А она изнывала, как сорванный с корня цветок. Ту глупую песню я знаю давно наизусть, Но — услышу её — на душе безысходная грусть.

Бывают дни... В усталой и разбитой Душе моей огонь, под пеплом скрытый, Надежд, желаний вспыхнет... Снова, снова Больная грудь высоко подыматься, И трепетать, и чувствовать готова, И льются слёзы... С ними жаль расстаться, Так хороши и сладки эти слёзы, Так верится в несбыточные грёзы.

Тебя я жду, тебя я жду, Сестра харит, подруга граций; Ты мне сказала: «Я приду Под сень таинственных акаций».

О, говори хоть ты со мной, Подруга семиструнная! Душа полна такой тоской, А ночь такая лунная!

Вечер душен, ветер воет, Воет пёс дворной; Сердце ноет, ноет, ноет, Словно зуб больной. Небосклон туманно-серый, Воздух так сгущён... Весь дыханием холеры, Смертью дышит он.

Благословение да будет над тобою, Хранительный покров святых небесных сил, Останься навсегда той чистою звездою, Которой луч мне мрак душевный осветил. А я сознал уже правдивость приговора, Произнесенного карающей судьбой Над бурной жизнию, не чуждою укора, - Под правосудный меч склонился головой. Разумен строгий суд, и вопли бесполезны, Я стар, как грех, а ты, как радость, молода, Я долго проходил все развращенья бездны, А ты еще светла, и жизнь твоя чиста.

Вы рождены меня терзать - И речью ласково-холодной, И принужденностью свободной, И тем, что трудно вас понять, И тем, что жребий проклинать Я поневоле должен с вами, Затем что глупо мне молчать И тяжело играть словами. Вы рождены меня терзать, Зане друг другу мы чужие. И ничего, чего другие Не скажут вам, мне не сказать.

Пушкин — это наше всё.

За Вами я слежу давно С горячим, искренним участьем, И верю: будет Вам дано Не многим ведомое счастье. Лишь сохраните, я молю, Всю чистоту души прекрасной И взгляд на жизнь простой и ясный, Все то, за что я Вас люблю!

Я знаю сам, что были бы преступны Признанья или смысла лишены: Затем, что для меня вы недоступны, Как недоступен рай для сатаны.

Я вас люблю... что делать — виноват! Я в тридцать лет так глупо сердцем молод, Что каждый ваш случайный, беглый взгляд Меня порой кидает в жар и холод... И в этом вы должны меня простить, Тем более, что запретить любить Не может власть на свете никакая; Тем более, что, мучась и пылая, Ни слова я не смею вам сказать И принужден молчать, молчать, молчать!..

Я ее не люблю, не люблю... Это — сила привычки случайной! Но зачем же с тревогою тайной На нее я смотрю, ее речи ловлю? <...> Отчего же — и сам не пойму - Мне при ней как-то сладко и больно, Отчего трепещу я невольно, Если руку ее на прощанье пожму? <...> И спешу насмотреться, и жадно ловлю Мелодически-милые, детские речи; Отчего я боюся и жду с нею встречи?.. Ведь ее не люблю я, клянусь, не люблю.