Леонид Львович Аронзон

Дурна осенняя погода: кругом тоска и непогода. Понур октябрь в октябре, и в скуке не отыщешь брода. Одно спасение — колода. Или, колоды не беря, сесть перечитывать себя.

Хорошо на смертном ложе: запах роз, других укропов, весь лежишь, весьма ухожен, не забит и не закопан. Но одно меня тревожит, что в дубовом этом древе не найдется места деве, когда весь я так ухожен.

Как хорошо в покинутых местах! Покинутых людьми, но не богами. И дождь идет, и мокнет красота старинной рощи, поднятой холмами. И дождь идет, и мокнет красота старинной рощи, поднятой холмами, - Мы тут одни, нам люди не чета. О, что за благо выпивать в тумане!

На небе молодые небеса, и небом полон пруд, и куст склонился к небу, как счастливо опять спуститься в сад, доселе никогда в котором не был. Напротив звёзд, лицом к небытию, обняв себя, я медленно стою... И снова я взглянул на небеса. Печальные мои глаза лица увидели безоблачное небо и в небе молодые небеса. От тех небес не отрывая глаз, любуясь ими, я смотрел на вас...

Увы, живу. Мертвецки мёртв. Слова заполнились молчаньем. Природы дарственный ковёр в рулон скатал я изначальный. Пред всеми, что ни есть, ночами лежу, смотря на них в упор. Глен Гульд — судьбы моей тапёр играет с нотными значками. Вот утешение в печали, но от него еще страшней. Роятся мысли, не встречаясь. Цветок воздушный, без корней, вот бабочка моя ручная. Вот жизнь дана, что делать с ней?