Лев Владимирович Лосев

Или ещё такой сюжет: я есть, но в то же время нет, здоровья нет, и нет монет, покоя нет, и воли нет, нет сердца — есть неровный стук да эти шалости пером, Когда они накатят вдруг, как на пустой квартал погром, и, как еврейка казаку, мозг отдаётся языку, совокупленье этих двух взвивает звуков лёгкий пух, и бьются язычки огня вокруг отсутствия меня.

Прилетят грачи, улетят грачи, ну а крест чугунный торчи, торчи, предъявляй сей местности пасмурной тихий свет фотографии паспортной. Каждый лёгкий вздох — это лёгкий грех. Наступает ночь — одна на всех. Гладит мягкая звёздная лапища бездыханную землю кладбища.

Замывание крови. Утопление топора. Округление глаз на вопросы. «Где вы были вчера с полвторого до полпятого?» — «Я? Уходил со двора, был в трактире Ромашкина, спросите хоть полового». Впрочем, это из книжек допотопной поры про святых и студентов. Теперь забывают рядом с трупом пустые бутылки и топоры, на допросах мычат, да и кровь теперь не замывают.

А может, ничего? Закрыть глаза и к алтарю приткнуться, аки агнец? Вороны прячутся. Врывается гроза и подтверждает чёрный их диагноз.