Марина Бородицкая

Говорят, что я — того, В голове, мол, каша. Это правда, я ТОГО, И всё больше я — Его, И все меньше ваша.

Тосковать — но весело, чёрт подери! - как сама когда-то провозгласила. Тосковать надо весело, хоть умри, а стареть — красиво. Надо спину держать и тянуть носок, полонезом легким вплывая в старость, даже если долбят изнутри висок и не мудрость выходит на свет, а ярость. Исполнять с улыбкою пируэт, уходить красиво и бесшабашно, чтобы дети, в наш наступая след, знали: это не трудно. Не больно. Не страшно.

Страшнее смерти – знать о ней наперёд. Больнее боли – знать её наперёд. Просить пощады, зная: не пронесёт. Обнять и думать: трижды не пропоёт…

Интернет — это просто большой интернат: в нем живут одинокие дети, в нем живут одаренные дети и совсем несмышленые дети. А еще в нем живут кровожадные, беспощадные, злые, опасные дети, которым лучше бы жить на другой планете. Но они живут вместе с нами в большом интернате, и от них, словно эхо, разносится: — Нате! Нате! Подавитесь! Взорвитесь! Убейтесь! Умрите, суки! — и другие подобные звуки. Мы бы вырубили им свет, но боимся тьмы. Мы позвали бы взрослых, но взрослые — это мы.

Когда в троллейбусе едешь, А окна застит мороз, Кажется, будто едешь Мимо сплошных берез, Мимо серебряных елок, Позванивающих, как жесть... И кажется: путь наш долог, И что там в конце — Бог весть.

Не утешает пряник, не действует кнут, не веселят мужчины, горчит вино. Едешь в метро какие-то двадцать минут, входишь — светло, выходишь — уже темно. Это отхлынула жизнь, обнажая дно, скоро созреет в тучах медлительный снег. Время закутаться в плед и смотреть кино: веку назло — с изнанки собственных век.