Вадим Шершеневич

Другим надо славы, серебрянных ложечек, Другим стоит много слез, - А мне бы только любви немножечко Да десятка два папирос. А мне бы только любви вот столечко Без истерик, без клятв, без тревог. Чтоб мог как-то просто какую-то Олечку Обсосать с головы до ног. <...> Но пока я не умер, простудясь у окошечка, Все смотря: не пройдет ли по Арбату Христос, - Мне бы только любви немножечко Да десятка два папирос.

Дорогая! Я не истин напевов хочу! Не стихов, Прозвучавших в веках слаще славы и лести! Только жизни! Беспечий! Густых зрачков! Да любви! И её сумашествий! Веселиться, скучать и грустить, как кругом Миллионы счастливых, набелсветных и многих! Удивляться всему, как мальчишка, впервой увидавший тайком До колен приоткрытые женские ноги! И ребячески верить в расплату за сладкие язвы грехов, И не слышать пророчества в грохоте рвущейся крыши. И от чистого сердца на зов Чьих-то чужих стихов Закричать, словно Бульба: «Остап мой! Я слышу!»

Закат запыхался. Загнанная лиса. Луна выплывала воблою вяленой. А у подъезда стоял рысак. Лошадь как лошадь. Две белых подпалины. И ноги уткнуты в стаканы копыт. Губкою впитывало воздух ухо. Вдруг стали глаза по-человечьи глупы И на землю заплюхало глухо. И чу! Воробьев канители полет Чириканьем в воздухе машется. И клювами роют теплый помет, Чтоб зернышки выбрать из кашицы. И старый угрюмо учил молодежь: — Эх! Пошла нынче пища не та еще! А рысак равнодушно глядел на галдеж, Над кругляшками вырастающий. Эй, люди! Двуногие воробьи, Что несутся с чириканьем, с плачами, Чтоб порыться в моих строках о любви. Как глядеть мне на вас по-иначему?! Я стою у подъезда придущих веков, Седока жду с отчаяньем нищего И трубою свой хвост задираю легко, Чтоб покорно слетались на пищу вы!

Маски повсюду, веселые маски, Хитро глядят из прорезов глаза. Где я? В старинной чарующей сказке? Но отчего покатилась слеза?

Не потому, что себя разменял я на сто пятачков Иль, что вместо души обхожусь одной кашицей рубленной, - В сотый раз я пишу о цвете зрачков И о ласках мною возлюбленной.

Нет слов, короче, чем в стихах, Вот почему стихи и вечны! И нет священнее греха, Чем право полюбить беспечно.

В рукавицу извощика серебряную каплю пролил, Взлифтился, отпер дверь легко… В потерянной комнате пахло молью И полночь скакала в черном трико. Сквозь глаза пьяной комнаты, игрив и юродив, Втягивался нервный лунный тик, А на гениальном диване – прямо напротив Меня – хохотал в белье мой двойник. И Вы, разбухшая, пухлая, разрыхленная, Обнимали мой вариант костяной. Я руками взял Ваше сердце выхоленное, Исцарапал его ревностью стальной.

И в вокзал, словно в ящик почтовых разлук, Еще близкая мне, ты уж брошена! Отчего же другие, как я не прохвосты, Не из глыбы, а тоже из сердца и мяс, Умеют разлучаться с любимыми просто, Словно будто со слезинкою из глаз?! Отчего ж мое сердце как безлюдная хижина? А лицо как невыглаженное белье? Неужели же первым мной с вечностью сближено, Непостоянство, любовь, твое?

Другим надо славы, серебряных ложечек, Другим стоит много слез,— А мне бы только любви немножечко, Да десятка два папирос.