Ракель Напрочь

Он посмотрит из-под прикрытых век, Улыбнётся — вот, мол, моя рука. Ты куда-то полезешь за ним наверх По звенящим лестницам в облака. Рядом с ним задача твоя проста, Рядом с ним открываются все пути. Скажет «прыгай» — прыгнешь за ним с моста, Но он так в тебя верит, Что ты взлетишь.

По сигналу тревоги — из сна назад, бесполезно любимый будильник кидать в окно; я сплю, я очень крепко зажмуриваю глаза, — но утро опять начинается всё равно... слишком много слов, — как в дурном кино; больше не важно — суббота или среда, потому что главное нами сказано так давно, что можно умолкнуть разом и навсегда. Слишком много света, слишком много людей... подгоняя часы, минуты бесценные торопя, жду который день, когда закончится этот день, — но новый опять начинается без тебя.

С ним не надо ни дна, ни Парижа, ни Мулен Ружа; С ним — сиди и жди, когда будет тишь да гладь; Он не мальчик, он биологическое оружие С ним — не жить, а разве что медленно погибать. Ты-то думала — что мне сделается, я железная, Но на каждый металл находится свой кузнец: Все попытки твои — смешные и бесполезные - Убежать отсюда заканчиваются здесь. Он и сам не знает, что носит в себе ненастье; Он и сам не знает, что делать с тобой такой; Он и сам не умеет пользоваться этой властью, Хоть на время давать тебе отдых или покой. Ладно бы ушёл, завёл бы себе другую, Уберёг, изолировал, выбил бы клином клин,- Как он мягко стелет, как кладёт тебя, дорогую, Обнажённой спиной на мерцающие угли. Был бы донжуан, злой гений или убийца, - Но он спокоен, его намерения чисты. Плачь ему в ключицы, не зная, как откупиться От его бессердечной, бессмысленной красоты. Ты всё смотришь и смотришь — то дерзко, то укоризненно, И во взгляде зреет медленная беда. — Как ты, думаешь вообще о совместной жизни? — Ну, о совместной смерти — подумываю иногда.

Даже если мир покачнётся, вывернется и рухнет, накроется медным коллайдером, станет ужином чёрных дыр, – эта девочка будет часами сидеть у тебя на кухне, наливать тебе чай и вдыхать сигаретный дым.

Я хочу, чтоб вы славно жили в своих домах, и смеялись, и зла не видели – днём с огнём. Эта штука в руках называется «автомат». Осторожнее говорите со мной о нём.

У неё есть сердце. Только не рассказывай никому. Да и сам забудь. Желательно – побыстрей.

Он и сам не знает, что носит в себе ненастье; он и сам не знает, что делать с тобой такой; он и сам не умеет пользоваться этой властью, хоть на время давать тебе отдых или покой. Ладно бы ушёл, завёл бы себе другую, уберёг, изолировал, выбил бы клином клин, — как он мягко стелет, как кладёт тебя, дорогую, обнажённой спиной на мерцающие угли. Был бы донжуан, злой гений или убийца, — но он спокоен, его намерения чисты. Плачь ему в ключицы, не зная, как откупиться от его бессердечной, бессмысленной красоты. Ты всё смотришь и смотришь – то дерзко, то укоризненно, и во взгляде зреет медленная беда.

Я живу веселее, чем табор иных цыган; если в голосе я и в духе – мне каждый рад. У меня внутри – твоё имя о трёх слогах, у меня на постели – твой сероглазый брат. Что за дело тебе, драгоценнейший имярек, чем, и как, и где добываю мой смех и зной? Как бы сердце своё сохранить к золотой поре, когда ты наконец-то придёшь за мной…

Это не он удивлялся — «зачем тебе эти войны», предупреждал — «осторожно, много летает стрел»; мальчик, который спрашивал: «Что же тебе так больно, кто же тебя вот так до меня успел?» Где он, который шептал тебе самой тяжёлой ночью «не забывай — моё сердце бьётся в твоей груди»? В очередь, сукины дети, в очередь, в очередь; следующий на забвение — подходи.

Страх – это не в висок направленный ствол, не утробный голос, зовущий тебя по имени; это – чужое, красивое существо, длинные пальцы переплетающее с твоими.

Не так пугает смерть в одиночестве. Не радует в стакане вода. Смотрю на вас – и замуж не хочется. Совсем. Ни за кого. Никогда.

Всё в порядке: минуты складываются в дни, А весна, несомненно, следует за зимой.. Я сменила номер, чтобы ты не звонил, Я сломала все пальцы, чтоб не звонить самой.